Category: техника

Category was added automatically. Read all entries about "техника".

(no subject)



    В самом конце лета или начале осени, когда от неимоверного количества выкопанной, перебранной, вымытой, просушенной и затаренной в мешки картошки у дачника ломит от усталости не только спину, но даже черенок лопаты, когда опустеют теплицы и большая часть грядок, когда от банок с клубничным, черничным, вишневым вареньем, солеными огурцами, помидорами, патиссонами и маринованным луком, которыми забит подвал, вспучивается пол на веранде, когда дельфиниумы, астильбы, флоксы и другие многолетники разделены на трехлетники, двухлетники, однолетники и от последних аккуратно отрезаны даже крошечные трехмесячники, двухмесячники и микроскопические однодневки и рассажены по разным углам сада, когда… Короче говоря, в самом конце лета или начале осени, когда небо с самого утра обложит тяжелыми ватными тучами и пойдет шуршать, моросить и накрапывать, мелкий, противный и надоедливый дождь, усядется дачник в свое продавленное кресло в углу, станет пить крепкий чай из полулитровой кружки, грызть окаменевший тульский пряник, читать пыльные и старые, чудом не сданные в макулатуру и не выброшенные на свалку советские журналы, отгадывать кроссворды с древними, уже полузабытыми советскими словами и слушать радиоприемник.
    Дачный радиоприемник не имеет ничего общего с городским. Внутри городского приемника, который на самом деле плоский, тонкий и вообще смартфон с крошечными наушниками, только курсы валют, реклама прокладок, недвижимость, депутаты, коррупция, фьючерсы, акции, реклама прокладок, политика, реклама прокладок, коррупция, реклама прокладок, политика, коррупция… В дачном ничего этого нет. У дачного приемника, который на самом деле старая-престарая радиола и вообще старше городского лет на тридцать, а то и на сорок, зеленый моргающий глаз, белые громко щелкающие клавиши, большие ручки, которые так здорово было крутить в детстве*. Тогда казалось, что там, под стеклянной светящейся шкалой с названиями близких и далеких, наших и не наших городов, где-то в глубине деревянного лакированного ящика с теплыми светящимися лампами и спрятаны все эти шумные города, машины, корабли, самолеты и люди – только очень маленькие. В те далекие времена все они там хоть и с трудом, но еще могли умещаться. В одном из углов приемника жил радиотеатр. Тот, который у микрофона. Там, в этом волшебном углу, время от времени, шумело море, страшно скрипел грот-марса-рей под тяжестью повешенного пирата, с помощью двух половинок кокосовой скорлупы или картонных стаканчиков изображали топот копыт, д’Артаньян так страстно и так по-французски целовал Констанцию Бонасье, что у динамиков втягивалась внутрь прикрывавшая их декоративная ткань, хитроумный Мегрэ допрашивал убийцу, Холмс гулко стрелял доской по столу в рычащую собаку Баскервилей и прекрасная Сибила Вейн юным голосом Марии Бабановой говорила Дориану Грею:
- Как скверно я сегодня играла, Дориан!**
    С тех пор мир стал таким большим, что теперь помещается только во всемирную паутину внутри компьютера, а приемники делались все меньше и меньше, пока не превратились телефоны или исчезли совсем. С тех пор кончился дождь, выглянуло солнце и давно пора идти собирать с грядок свекольную ботву, чтобы потом утащить ее на компостную кучу.

* На крышку старого радиоприемника можно положить кружевную салфетку и поставить на нее маленькую хрустальную вазу с конфетами «Каракум» или фарфоровую русалку или мраморных слоников. Старый радиоприемник греется во время работы и вместе со свистящим чайником на плите составляет не менее сорока или даже пятидесяти процентов домашнего тепла и уюта. Вокруг него можно собраться. Попробуйте поставить на свой смартфон слоников или накрыть его кружевной салфеткой. Да хотя бы попробуйте собраться вокруг него… То-то и оно.

** Как я потом узнал, на самом деле, Сибилу Вейн озвучивала совершенно другая актриса, а восьмидесятилетняя Бабанова читала текст от автора, но прошло уже лет сорок с того дня, как я впервые услышал этот спектакль и в моей памяти теперь ничего не исправить. Чернила, которыми там написана фамилия Бабановой напротив фамилии Вейн не выцвели, но окаменели. Их не вырубить и топором.

(no subject)

Каждый раз, когда любители бумажных книг спорят с любителями электронных о том, какие книги приятнее читать, о том какие удобнее, о том, сколько проживут бумажные и … неважно еще о чем, вспоминается мне разговор, который был у меня лет пять назад в глухом лесном поселке Ивановской области с местным батюшкой. Заспорили мы о каком-то месте в Библии. Понятное дело, он знал это место лучше меня, но не наизусть, конечно, и честно мне сказал, что цитирует приблизительно по памяти.
– Это ничего, - ответил я, - сейчас посмотрим дословно.
Достал планшет, в котором у меня была Библия, и быстро нашел это место. Сказать, что батюшка был удивлен – ничего не сказать. Он даже попросил дать планшет ему в руки.
- Выходит, - спросил он, - что эти… вот эти… и в них можно…
- Ну, да. Именно так и выходит, - отвечал я.
Если бы он перекрестил планшет, то это выглядело бы куда эффектнее, чем просто погладил, но… он просто погладил его и вернул мне.

(no subject)



На сиденье электрички напротив меня плюхнулась усталая пара средних лет. Вещей у них много – и сумки, и сумочки и даже несколько кошельков разного размера. Разложили вещи и мужчина сразу уткнулся в «Популярную механику», а женщина начала ощупывать многочисленные сумки в поисках чего-то несомненно очень нужного, жизненно важного даже, если судить по тому, как нервно сучила она пальцами. Видимо, в сумках и сумочках этого не было и тогда она так же нервно ощупала себя, попутно уложив поудобнее объемистый бюст в местах его постоянной дислокации и уж нацелилась ощупать супруга, но… пошевелив пальцами в воздухе, спросила:
- Дима, ты мой эпилятор не забыл взять?
- Не забыл, - ответил муж, не поднимая глаз от журнала.
Женщина была несколько обескуражена быстрым и положительным ответом, но быстро справилась с нештатной ситуацией:
- А фотоаппарат?
Тут Дима задумался и даже поднял на жену глаза:
- Извини, чижик, забыл.
В наступившей тишине было слышно, как у чижика щелкнул снятый с клюва предохранитель, переводя его в боевое положение.
- Не расстраивайся, - примирительно сказал Дима. Поснимай пока эпилятором…
Гнусавый голос, раздававшийся всю дорогу из динамика, закашлялся и умолк.
- Да не расстраивайся ты так, - повторил муж. – Понятное дело, что эпилятор не зеркалка. Но есть же фотошоп. Поправим, если что.
И он снова уткнулся в «Популярную механику».

(no subject)

Я разговаривал с приборами. Неоднократно. Сейчас уже нет потому что почти не работаю руками, а когда работал… Мой первый хроматограф был моноблок – большая серая туша, занимавшая весь лабораторный стол. Я его побаивался. Он был страшно дорогой и американский. Не очень надежный. Я бы приносил ему жертвы, если бы в инструкции было так написано. Лишь бы он работал как было написано в той же инструкции. Я его гладил в том месте где был у него насос, который все время работал не очень точно. На уговоры насос не поддавался. Никогда я ему не угрожал. Потом, когда повзрослел и поработал с разными хроматографами, то стал разговаривать сразу с блоком управления. С насосами перестал общаться. Они простые – поменял уплотнение или клапан или даже клапанную коробку и дальше работай. И вообще – ты купил его, а он на тебя работает. Надо просто поддерживать его в рабочем состоянии. Сложнее было с синтезатором пептидов. Я его родил. В том смысле, что конструировал, определял архитектуру. Это такой робот, который берет аминокислоты и сшивает их в пептиды. Вроде швейной машинки Зингера – берет одну аминокислоту, пришивает к ней вторую, потом третью… Пептиды – это такие короткие белки. В них не более сорока аминокислотных остатков. Этот прибор был частью меня. Я знал по каким капиллярам в нем сейчас текут растворы реагентов, какие сигналы подает блок управления многоходовым плоскоповоротным кранам, как отрабатывают эти сигналы шаговые двигатели, как вращаются на их валах стробоскопы, как упираются тарельчатые пружины в уплотнения кранов, как чуть-чуть, но все же подтекает уплотнение в реакторе. Я это не только знал, но и чувствовал. Если кран поворачивался медленно, то я чувствовал… Нет, с синтезатором я не разговаривал – я его понимал без слов потому, что знал, что у него на уме. Такое и про собственных детей сказать нельзя. Кто знает, что у них на уме. Даже после разговоров с ними. И еще я думаю – с кем бы я стал разговаривать… Непременно с кораблем, особенно с парусным, с самолетом или ракетой. С марсоходом тоже можно. Со станками – токарным, фрезерным или расточным. Тем более, с программным управлением. А вот со сверлильным не стал бы – слишком глуп. С автомобилем… вряд ли. Он слишком ручной. Просто средство передвижения. Вот с подводной лодкой поговорить было бы можно, но доверять ее словам я бы не стал. Интересно как обстоит дело у писателей. Наверняка они разговаривают со своими героями, а вот разговаривают ли с романом или повестью в целом… Уговаривают ли его двигаться в нужном направлении, ругают ли за то, что топчется на месте. Вряд ли писатель ругает за это себя. Он-то не виноват.

(no subject)

Наблюдая за спором о том, какая книга лучше – электронная или бумажная, думаю, что каждая реплика в этом споре со временем будет бесценна для историка. Как жаль, что во времена Гутенберга не было социальных сетей, и мы не знаем подробностей споров о преимуществах рукописных книг по сравнению с печатными. Наверняка эти споры были захватывающими. Почему-то мне кажется, что и двух десятков лет не пройдет, как не станет и электронных книг, а будут только очки со встроенным проектором – надел их и читаешь себе все, что хочешь. И твоя библиотека, если ты, конечно, не будешь за абонентскую плату подключен к всемирному информаторию, тоже в этом углу очков будет помещаться. И тогда мы станем говорить о том, что старые добрые планшеты с текстом можно было хотя бы подержать в руках, побаловаться с различными шрифтами, подобрать себе красивый, поменять его размер, а теперь все вместо тебя автоматически подбирает какой-то наномозг в углу оправы твоих очков. (Хорошо, если это вообще не чип, вживленный в мозг) Не сомневаюсь, что и через двадцать и через сорок лет останутся те, кто будет читать бумажные книги из принципа. И аргументы у них, без сомнения, найдутся. И библиотека из бумажных книг будет признаком… Ну, сами придумаете чего признаком. И непременно будут те, кто из принципа, но уже из другого, не расстанется с планшетами и букридерами. К тому времени планшеты и букридеры будут смотреться, как теперь смотрятся песне или булавки для галстука. Читатели бумажных книг будут собираться в сообщества со своим уставом и строгими правилами. Туда и поступить-то не всякий сможет. Только по рекомендации двух членов клуба. Планшетники и букридермэны… Все то же самое, только с планшетами и букридерами. Боюсь только, что большая часть читателей будет пользоваться для чтения текстов, по старинке называемых книгами, теми техническими средствами, которые в данный момент будут удобнее и дешевле всего. Стыдно признаваться, но я как раз из таких. Планшет сильно облегчил мне жизнь. И в прямом и в переносном смысле. В нем у меня целая библиотека. Покупаю я преимущественно электронные книги. Это даже не быстро – это мгновенно. И в три раза дешевле бумажных, что для меня немаловажно. Ну, да что я вам буду перечислять достоинства электронных книг – вы их и сами все знаете. Бумажные книги читаю в тех случаях, когда у меня нет под рукой электронных. Японскую поэзию читаю в бумажных изданиях. Когда нахожусь дома, а в дороге и ее читаю в электронном виде. Но сколько таких любителей японской поэзии… Конечно, есть и у меня бумажные книги, которые я не променяю ни на какой планшет. К примеру, маленький томик японских пятистиший и трехстиший в переводах В.Н. Марковой. Я его помню почти наизусть. Он уже тридцать лет со мной и я его достаю с полки лишь для того, чтобы погладить и, понюхать, как пахнет переплет и пожелтевшая бумага. Если бы существовала загробная жизнь, и туда можно было бы брать с собой книги, то я бы этот том взял с собой. И еще планшет. Как фараоны брали с собой фигурки своих слуг, ушебти, чтобы они им прислуживали там. Вот только я не фараон и в загробную жизнь не верю. По крайней мере, пока.

(no subject)

Все говорили о том, что телевизор рано или поздно проиграет холодильнику, но никто не подумал о том, что еще раньше он проиграет телефону, планшету и ноутбуку. Он проиграл тем, кто его просто не смотрит. Вчера мы это и увидели.

(no subject)



    Нет такого человека, который приехал бы в Рим без фотоаппарата. Всех фотографов условно можно разделить на три группы. Первая - самые легкомысленные. У этих в руках нет ничего, кроме телефона и палочки для селфи. Палочки для селфи здесь самый ходовой товар. Их покупают даже охотнее, чем бутылки с холодной водой летом. Повсюду, в местах скопления туристов, снуют темнокожие жители Азии или Африки с пучками этих палочек в руках.
    Вторая группа - это "средний класс" с фотоаппаратами весом от пятисот грамм до полутора килограммов. Третья - маньяки, у которых объектив размером с орбитальный телескоп Хаббл и штатив размером с треножник боевой марсианской машины из романа "Война миров". Я видел человека с таким фотоаппаратом на треноге. Вернее, это был фотоаппарат с человеком для протирки объектива и кнопкой дистанционного пуска. Будь моя воля я бы запрещал из таких объективов целиться в памятники старины.
    Первая группа фотографирует своими телефонами все подряд. Вот они на фоне Колизея, вот на фоне пиццы, под руку со швейцарским гвардейцем и в обнимку с древнеримской колонной. На площади у Колизея этих самострелов как воробьев у лужи в жару. Они становятся спиной к Колизею, вытягивают свою палочку для селфи, с закрепленным на ней телефоном подальше и таращат глаза, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь на экране в тот момент когда на него изо всех сил светит солнце. Ничего страшного, если не видно - можно сделать двадцать или тридцать снимков, а потом выбрать... все. Маленькие корейцы, китайцы или японцы умудряются смартфоном сделать селфи всей семьи. Телефоны у них большие и в один влезают не только родители, но и до десятка детей. Женский кореец, китаец или японец собирается в небольшие стайки и тут же бурно обсуждает то, что получилось. Если получилось хорошо, то лица у всех кислые, а если плохо, то все довольны, хохочут и делают уморительные рожицы.
    Вторая группа иногда фотографирует Колизей, крутя при этом какие-то кольца на объективах, приставляя бленды и даже светофильтры, но только в промежутках между фотографированием самих себя. Тут все строго - кавалеры фотографируют дам до тех пор, пока дамам не наскучит или не разрядится аккумулятор у фотоаппарата. Две дамы могут образовать такое множество многофигурных композиций, которое... не приведи Господь. В таких случаях главное - ни в коем случае не брать из дому запасной аккумулятор.
    Третьей группе фотографов женщин заменяют фотоаппараты. Они беспрестанно суетятся вокруг них точно пчелы возле пчелиной матки, то протирая специальной тряпочкой объектив, то меняя выдержку, то диафрагму, то включая вспышку, то выключая ее. Фотоманьяк всегда в поисках особенного кадра, которым он будет хвастаться, когда вернется к себе домой в Тверь или в Токио, или в Сиэтл. Вот, как раз удачно пролетает белый, красиво освещенный закатным солнцем, самолет над Колизеем... Если собрать все самолеты, сфотографированные над Колизеем, то их будет больше, чем во всех аэрофлотах всех стран вместе взятых.
    Глядя на всех этих людей, размахивающих палочками для селфи, непрерывно суетящихся в поисках новых поз, в которых можно себя увековечить, глядя на увешанных фотоаппаратами, штативами, сменными объективами, глядя на то, как они выбирают ракурс, освещение, как... Ты думаешь - да гори оно синим огнем. Я не за этим сюда ехал. Я просто похожу по Колизею, по Капитолийскому холму, посмотрю на величественные развалины, потрогаю теплый мрамор колонн, почитаю про себя "Я римский мир периода упадка" или "Оратор римский говорил"...
    Это как раз и будет первая стадия болезни. Внешних проявлений еще и нет никаких - ты просто ходишь, наслаждаешься видами и свысока смотришь на этих ненормальных, застывающих у каждого камня точно суслики у входа в свои норы, чтобы другие суслики могли их сфотографировать. Через какое-то время (надо сказать, не очень большое) ты начинаешь совершать бессознательные фотографические движения руками. Если у тебя в руках совершенно случайно оказался телефон, то ты отодвигаешь его как можно дальше от себя, как бы пытаясь разглядеть в нем... Нет, ни за что. Даже руки от стыда краснеют. Впрочем... если один или два раза сфотографировать себя на фоне вот того барельефа с римским орлом... и залезть на этот пустующий постамент...
    Вторая стадия проходит почти незаметно - десяток-другой ночных фотографий Колизея, летняя веранда в ресторане, еще одна летняя веранда, несколько десятков видов Рима с купола собора Святого Петра, сотня фотографий римских церквей снаружи и изнутри, две сотни фотографий фонтанов, фотографии уличных музыкантов, римлянок...
    Впрочем, это уже признаки третьей стадии - горячечной. Вот пицца четыре сыра, вот я на фоне пиццы, вот с пиццей внутри, вот в меня влезает ризотто с морепродуктами, вот не может влезть пирожное канолли, вот я в шлеме гладиатора, вот у подножия Авентинского холма, вот на его вершине... или Палатинского..., вот рядом с мраморным бюстом какого-то императора, вот с бюстом... извините синьора... Придя вечером в гостиницу и упав на кровать, ты с ужасом вспоминаешь, что не успел сфотографировать последние пять квадратных метров мозаики на полу виллы Боргезе и монетки на дне фонтана Треви.
    И так ты бегаешь с утра и до вечера все дни твоих коротких римских каникул с воспаленным от усталости объективом. И все это для того, чтобы потом, дома, ненастным осенним вечером, когда за окном идет дождь со снегом, пригласить друзей и мучить их показом этих бесчисленных фотографий вместо того, чтобы сказать:
    - Пожалуйте к столу дорогие гости. У нас сегодня никаких изысков не приготовлено. Пиццу не умеем делать. Чай, не в Италии живем. Вот гусь с капустой и антоновскими яблоками, вот пирог с вишней, вот сладкая настойка на черносливе, вот горькая на полыни и кориандре, а вот простая водка для того, чтобы селедку было удобнее есть. Рассаживайтесь скорее, а то гусь остынет и водка согреется.
Collapse )

(no subject)

Друзья и читатели моего журнала! Собрался я в музей истории хлебного дела в Москве, что на Таганке. Посмотрел на сайте московских музеев - там есть телефон музея. Даже два телефона. Написано, что в создании музея принимали участие гильдии пекарей разных стран и... Ни один из телефонов не отвечает. Более того, человечек, который сидит в моем смартфоне, говорит мне, что таких телефонов не существует вовсе. Может быть, кто-нибудь знает хотя бы что-нибудь об этом музее? Меня вот смущает участие иностранных государств в создании музея. Сдается мне, что под это участие были освоены... а музея никакого и не существует вовсе.

(no subject)

Стоит человеку хоть немного приболеть и на денек остаться дома, как тотчас же выясняется, что вместе с ним остался сосед, любящий попилить, построгать, постучать молотком, посверлить стены и подвигать мебель. Три миллиона и пятьсот тысяч дней было у этого обрабатывающего центра, чтобы пилить, строгать, сверлить и двигать мебель тогда, когда я уезжал на работу на другой конец города, был на даче, в гостях у родственников или просто уходил в магазин за хлебом. Нет, он терпеливо ждал, когда я, ослабленный болезнью, останусь дома, чтобы вытащить свои многочисленные сверла с победитовой напайкой, шлифовальную машину и молоток. Еще вчера он хотел не пойти на работу и уже полез в шкаф за перфоратором, но шестое чувство шепнуло ему:
– Рано. Завтра будет в самый раз. Не перепутай! Послезавтра может быть уже поздно.
И лишь сегодня, рано утром, шестое чувство приказало ему:
– Звони на работу и отпрашивайся. Через полчаса уже надо углубиться в бетонную стену на три сантиметра, а ты еще зубов не почистил. Некрасиво стучать нечищеными зубами во время сверления стены.
Так выпьем же за то… Нет, я не изверг. Пусть у него отсохнет только шестое чувство. Пусть он видит стену, пусть он знает когда и куда сверлить, но пусть перфоратор в руках у него будет всегда на полшестого. Пусть сверло его будет тупым и сможет войти в стену не больше, чем на пять миллиметров, пусть оно бесполезно проворачивается, пусть раскалится при этом докрасна и станет мягким и пусть стена через пять минут бесплодных и жалких попыток спросит его бетонным голосом:
– И часто у тебя так?

(no subject)



    В самом конце лета или начале осени, когда от неимоверного количества выкопанной, перебранной, вымытой, просушенной и затаренной в мешки картошки у дачника ломит от усталости не только спину, но даже черенок лопаты, когда опустеют теплицы и большая часть грядок, когда от банок с клубничным, черничным, вишневым вареньем, солеными огурцами, помидорами, патиссонами и маринованным луком, которыми забит подвал, вспучивается пол на веранде, когда дельфиниумы, астильбы, флоксы и другие многолетники разделены на трехлетники, двухлетники, однолетники и от последних аккуратно отрезаны даже крошечные трехмесячники, двухмесячники и микроскопические однодневки и рассажены по разным углам сада, когда… Короче говоря, в самом конце лета или начале осени, когда небо с самого утра обложит тяжелыми ватными тучами и пойдет шуршать, моросить и накрапывать, мелкий, противный и надоедливый дождь, усядется дачник в свое продавленное кресло в углу, станет пить крепкий чай из полулитровой кружки, грызть окаменевший тульский пряник, читать пыльные и старые, чудом не сданные в макулатуру и не выброшенные на свалку советские журналы, отгадывать кроссворды с древними, уже полузабытыми советскими словами и слушать радиоприемник.
    Дачный радиоприемник не имеет ничего общего с городским. Внутри городского приемника, который на самом деле плоский, тонкий и вообще смартфон с крошечными наушниками, только курсы валют, реклама прокладок, недвижимость, депутаты, коррупция, фьючерсы, акции, реклама прокладок, политика, реклама прокладок, коррупция, реклама прокладок, политика, коррупция… В дачном ничего этого нет. У дачного приемника, который на самом деле старая-престарая радиола и вообще старше городского лет на тридцать, а то и на сорок, зеленый моргающий глаз, белые громко щелкающие клавиши, большие ручки, которые так здорово было крутить в детстве*. Тогда казалось, что там, под стеклянной светящейся шкалой с названиями близких и далеких, наших и не наших городов, где-то в глубине деревянного лакированного ящика с теплыми светящимися лампами и спрятаны все эти шумные города, машины, корабли, самолеты и люди – только очень маленькие. В те далекие времена все они там хоть и с трудом, но еще могли умещаться. В одном из углов приемника жил радиотеатр. Тот, который у микрофона. Там, в этом волшебном углу, время от времени, шумело море, страшно скрипел грот-марса-рей под тяжестью повешенного пирата, с помощью двух половинок кокосовой скорлупы или картонных стаканчиков изображали топот копыт, д’Артаньян так страстно и так по-французски целовал Констанцию Бонасье, что у динамиков втягивалась внутрь прикрывавшая их декоративная ткань, хитроумный Мегрэ допрашивал убийцу, Холмс гулко стрелял доской по столу в рычащую собаку Баскервилей и прекрасная Сибила Вейн юным голосом Марии Бабановой говорила Дориану Грею:
- Как скверно я сегодня играла, Дориан!**
    С тех пор мир стал таким большим, что теперь помещается только во всемирную паутину внутри компьютера, а приемники делались все меньше и меньше, пока не превратились телефоны или исчезли совсем. С тех пор кончился дождь, выглянуло солнце и давно пора идти собирать с грядок свекольную ботву, чтобы потом утащить ее на компостную кучу.

* На крышку старого радиоприемника можно положить кружевную салфетку и поставить на нее маленькую хрустальную вазу с конфетами «Каракум» или фарфоровую русалку или мраморных слоников. Старый радиоприемник греется во время работы и вместе со свистящим чайником на плите составляет не менее сорока или даже пятидесяти процентов домашнего тепла и уюта. Вокруг него можно собраться. Попробуйте поставить на свой смартфон слоников или накрыть его кружевной салфеткой. Да хотя бы попробуйте собраться вокруг него… То-то и оно.

** Как я потом узнал, на самом деле, Сибилу Вейн озвучивала совершенно другая актриса, а восьмидесятилетняя Бабанова читала текст от автора, но прошло уже лет сорок с того дня, как я впервые услышал этот спектакль и в моей памяти теперь ничего не исправить. Чернила, которыми там написана фамилия Бабановой напротив фамилии Вейн не выцвели, но окаменели. Их не вырубить и топором.