Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

(no subject)



Во второй половине зимы наступает царство настоящего. Будущего, то есть весны со всеми ее треволнениями, с первыми, еще бледными от зимнего авитаминоза, надеждами и напрасными хлопотами, нет совсем или оно съеживается до нескольких часов – до обеда, до конца книги или до дна графина с рябиновой настойкой. От прошлого года остаются уже и не воспоминания, а какие-то обрывки от них - и не цветные, а выцветшие, почти черно-белые, как и сны, которые можно видеть даже днем. Сидишь себе у печки, обутый в старые растоптанные валенки на босу ногу, смотришь на валяющихся между оконными рамами мух, прикидываешь сколько из них проснется весной, думаешь прибавлять к ним себя или… и разную ерунду про мгновение, которое повторимо так, что хочется не то, чтобы удавиться, но хотя бы намылить – или веревку или кому-нибудь шею.

(no subject)

Чем деревенская бессонница отличается от городской? В городе лежишь, лежишь… и лежишь, а в деревне, особенно зимой, можно встать и пойти к остывающей печке, открыть заслонку, поворошить кочергой подернутые пеплом угли, подложить дров, подождать пока они разгорятся, покурить, послушать запечного сверчка, поговорить с ним, поспорить и даже поругаться, помахать руками, разгоняя табачный дым, открыть форточку прямо в лунный свет и жемчужный сверкающий Млечный Путь, закрыть форточку, замести подальше за печку задутые колючим ветром через форточку на пол холодные зимние звезды, разбудить почти уснувшего сверчка и повторить ему, что он все равно не прав, открыть дверь на холодную веранду, постучать указательным пальцем по клетке с чутко дремлющим чижиком, сказать ему ну, спи, спи, поскрипеть полами на кухне, вернуться в спальню, лечь в постель, укрыться своей частью одеяла, пробормотать жене, что звенела рюмка, в которую мы обычно капаем валокордин от бессонницы, а вовсе не та, про которую она подумала, закрыть глаза, посмотреть на стадо вновь прибывших, еще не пересчитанных овец, ужаснуться, открыть глаза, встать и снова пойти к печке, выгрести из-за ее угла заметенные, чуть оплывшие от тепла звезды и смотреть не отрываясь, как они переливаются алмазными голубыми и зелеными гранями, как подмигивают двойные и как своим упрямым мертвым лучом светит прямо тебе в глаз крошечный белый карлик.

(no subject)



Поздней осенью бросить все и поехать куда-нибудь по раскисшей от дождей грунтовке, остановиться перед большой и глубокой, точно море, лужей, вылезти из машины и идти куда глаза глядят под мелким, почти невидимым в сумерках, дождем, по заросшему черным высохшим репейником, поседевшим иван-чаем и торчащими в разные стороны пьяными телеграфными столбами полю, остановиться у последнего, лежащего в мокрой траве, сесть на него, достать из кармана зеленое яблоко, отряхнуть его от табачных крошек, потереть о рукав старой куртки, укусить, скривиться от кислоты, тоски, холода, сырости, серости сумерек, одиночества, сплюнуть, закурить и спросить себя: «Ну, почему, почему хорошо здесь, а не где-нибудь в городе, среди ярких разноцветных огней, почему в поле, а не в теплом кафе с большой кружкой глинтвейна, почему вообще в холодной бескрайней стране, а не в маленькой солнечной у голубого и теплого моря, почему… Откуда же я знаю почему. В поле под дождем нет не только врача, но даже и полупьяного сельского ветеринара. Не у кого спросить. Да и врачи сразу не скажут – заставят сдать кучу анализов, сделать томограмму, будут прислонять к груди стетоскоп, выстукивать пальцами, а потом велят гулять перед сном, не нервничать, а самые понимающие посоветуют перед сном принимать по пятьдесят граммов коньяку.

(no subject)

Некоторое время назад решил прекратить пользоваться обсценной лексикой. Сколько можно, в конце концов. Я ей пользуюсь с тех пор, как меня научили мальчишки во дворе. То есть, более полувека. Стал понемногу отвыкать. Конечно, мучает абстинентный синдром. В некоторых ситуациях приходится просто молчать, вместо того, чтобы… И пластырей, вроде никотиновых, никаких нет. Если только их на рот наклеивать. Про себя, правда, бывает сорвешься, наговоришь разного. Ну, это второй этап. До него еще далеко, а пока… Вот увидел сегодня в ленте сообщение о том, что в Красногорске депутатом от едрисят избран американский борец смешанных единоборств Джефф Монсон и подумал: «Да, они охуели». Вслух подумал. Не про себя.

(no subject)



    Бабушка моя, Мария Лазаревна, любила лечиться. Сколько я себя помню, она постоянно чем-то болела, принимала таблетки, пила минеральную воду и питалась диетической пищей. Так и прожила до девяноста лет. Герой Джерома, не нашедший у себя воды в колене и родильной горячки, был против нее сущий ребенок. Моя бабушка могла найти воду в колене даже у рыбы. Каждый год я приезжал к ней погостить на каникулы в Киев и в тот самый момент, когда я уезжал обратно, она, уже на перроне, мне тихо говорила на прощанье: «маме не говори, но, скорее всего, мы видимся в последний раз». Я и не говорил. У бабушки в Киеве была огромная, как мне тогда казалось, тумбочка, в которой хранились ее лекарства от всех на свете болезней. Потом, когда она после смерти мужа переехала к маме с папой в Серпухов, тумбочка уменьшилась до размеров обувной коробки, с которой бабушка никогда не расставалась и почти всегда в ней что-то искала, наводила порядок, перевязывая резинками бумажные ленты с таблетками активированного угля и мукалтина. Бабушка была хирургической сестрой и одно время работала с самим Амосовым, о чем всегда напоминала маме, когда та вдруг решала, что уже настолько повзрослела, что может и сама решать… Бабушка так не считала. Бабушке не нравилось то, что мама работает в милиции и, поскольку маму она считала уже неспособной вступить на путь исправления, она говорила о своем недовольстве папе. Она выбирала момент, когда мама ловила или допрашивала очередного малолетнего преступника, звала папу пить чай и начинала:
- И вообще, эта постоянная работа. Эта милиция. Эти бандиты. Между прочим, ты в субботу жарил сам котлеты. Я видела. И можешь мне не рассказывать. Collapse )

(no subject)



    Прогуливаешься по аллеям сада виллы д'Эсте в Тиволи, под сенью пиний, кипарисов и девушек в цвету*, смотришь на апельсиновые деревья в кадках, на бесчисленные фонтаны, на мириады сверкающих брызг, на рыбок красиво плавающих в пруду, на тенистые гроты со статуями внутри, на кусты, покрытые благоухающими красными, белыми и голубыми цветами, на всех этих фавнов, диан и сатиров и думаешь: "Черт бы вас побрал со всеми вашими апельсинами, азалиями и фонтанами. Почему одним цветушие вершки, а другим корешки, которые надо выкапывать из мерзлой земли? Если так жить, то и умирать не надо. Посмотрел бы я на всю эту красоту, если бы сейчас град, мороз, вьюга, ни зги не видать и зима девять месяцев в году, если недород вместе с поносом и золотухой, если вместо сбора винограда заготовка дров на зиму, если вместо помидоров-черри озимые, да и те не взошли, если...". На самом деле ничего такого, конечно, не думаешь. Думаешь "Черт догадал меня с душой и талантом родиться в России".

*Девушки в Италии, как говорил Ноздрев по-другому, правда, поводу, не клико, а какое-то клико матрадура, что значит двойное клико. Ожог от взгляда итальянки не проходит недели две. Это, если его лечит жена домашними средствами, а если запустить...

(no subject)



Выйдешь утром в сад, сядешь на нагретую солнцем скамейку, разрешишь божьей коровке и маленькому зеленому жучку по себе ползать, прикроешь глаза, и станешь ждать, когда зацветет яблоня, слушать, как у соседей хлопает на ветру постиранное белье, как гудит шмель, как звонко щебечет какая-то желтогрудая птичка, как на другом конце древни дерет горло петух, тарахтит трактор и кто-то кричит «поймаю – уши оторву вместе с ногами», смотреть на то, как качают головами красные тюльпаны и желтые нарциссы, на зеленые серебристо-замшевые листочки, еще свернутые в трубочки, и думать о том, что из всех ожиданий на свете... из всех неясных, из всех робких, из таких туманных, что в них можно заблудиться, из таких сладких, что от них все слипается внутри, из таких томительных, от которых все вытягивается в тонкую ниточку и вот-вот порвется, из лихорадочных, от которых сохнет во рту, запекаются губы и не помогают никакие жаропонижающие, из радостных, из таких больших, которые не помещаются в голове, из мучительных, из напрасных, из таких пустых, что в них нечем дышать, из равнодушных, из безнадежных... или ничего не думать, а просто ждать, когда зацветет яблоня.

(no subject)

Земля еще холодная, сырая и налипает на лопату огромными комьями. Грядки копать рано, полоть нечего, поскольку сорняки еще не выросли, сажать нельзя даже редиску так как еще не проснулась редисочная муха, которая будет в нее откладывать свои яйца, а потому дачник, нетерпение которого достигло предела и даже перешло через него, теперь, чтобы хоть как-то успокоиться, без конца точит лопаты, тяпки и секаторы до хирургической остроты, выпрямляет, пломбирует и протезирует погнутые и поломанные в прошлом году зубья грабель и три раза в день специальным высокоточным садовым микрометром проверяет – насколько подросла рассада. По утрам он вместо зарядки стоит хотя бы несколько минут, согнувшись в пояснице, шевелит пальцами у пола или делает копательные движения руками и энергично топает правой ногой. Многочисленные картонные и пластмассовые стаканчики и ящички с рассадой он расставляет на большом столе, как Чапаев расставлял перед боем картофелины в известном фильме и сам себя в сотый раз спрашивает – где он должен находиться во время высадки помидоров и перцев в теплицы? Впереди с лопатой наголо или на командном пункте у бочки с разведенным куриным навозом?

(no subject)

И ведь ходил же в этот злосчастный кемеровский торговый центр пожарный инспектор с тонкой папочкой подмышкой. И предписания выписывал на бланках с печатью и писал, небось, о нехватке огнетушителей и о том, что аварийные выходы захламлены и… а хозяева ему в папочку конвертик. И другой. А то и третий. Ну, а инспектор тоже живой человек – у него жена, дети, холодильник не кормленный. И начальство. Не то, чтобы голодное, но… И он писал, что замечания исправлены. Тоже на бланках с печатью. И в Волоколамске санитарные врачи или инспекторы из министерства экологии про свалку все знают. И определить концентрацию какого-нибудь сероводорода в воздухе труда им не составит. Мало того, можно и состав этого «свалочного» газа проанализировать и узнать из чего он состоит. И этот анализ не займет много времени. И наверняка он давно сделан. И давно можно было свалку закрыть, а не ждать, пока десятки детей и взрослых попадут в больницы, но… санитарные врачи тоже живые люди. И у них есть жены, мужья, дети и холодильники. И начальство тоже есть – как не быть. И оно очень хорошо понимает, что на свалку у нас могут отвезти и закопать не только бытовые отходы. И так примерно везде. Чем поливали – то и выросло.

(no subject)

Всегда верил снам. Не всем, конечно, а тем в которых подаются знаки. Нянька меня учила - сырое мясо снится к болезни, мелочь - к слезам и ссорам, а серебро и бумажные деньги - к хорошим известиям. Мне, правда, в детстве ни сырое мясо, ни мелочь, ни бумажные деньги никогда не снились, но потом все именно так и было. Прошлой ночью приснились бумажные деньги. Ну, думаю, надо ждать хороших известий. Порылся в памяти - вроде и неоткуда ждать хороших известий. На Нобелевскую премию меня никто не выдвигал, наследства я не жду, орден... даже медаль... Все равно стал ждать и надеяться. И вот на тебе - к вечеру заболел и, как обычно, бронхитом. Это я все к чему. Что-то в моих снах расстроилось и смешалось. Не сны, а дом Облонских. Раньше бумажные деньги всегда были к хорошему, а теперь вон оно как... Раньше и вода была мокрее, а уж про сны и говорить нечего. И что самое ужасное - вот этот сбой - он навсегда или нет? Теперь всегда бумажные деньги будут к болезни? Что же тогда будет к хорошим известиям? Или их вовсе теперь не будет? Или это все от плохой экологии... Или с возрастом у всех так... Или просто флуктуация потока, как говорят гидродинамики...