Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...


(no subject)



Надежда Филаретовна фон Мекк сидела в садовой беседке своей усадьбы в Хрусловке и читала письмо от Петра Ильича Чайковского: «Получил Ваше письмо, дорогая Надежда Филаретовна, и спешу ответить на него...». Из оврага потянуло сыростью, и она поплотнее закуталась в черную, с красными маками, вязаную шаль. По стволу высокой и узловатой сосны дятел рассыпал замысловатую дробь, и ее горошины катились вниз, в заросли папоротника. Дятла звали Егор Тимофеевич и он жил в усадьбе уже много лет. У него был музыкальный слух. Тимофеич, как ласково звала его хозяйка усадьбы, мог настучать даже марш деревянных солдатиков из «Детского альбома». Надежда Филаретовна подняла взгляд от письма и стала представлять себе своего дорогого и никогда невиданного ей друга. Какой он – ее Ильич? Наверное отменно деликатный, судя по письмам. Застенчив. Интересно – борода у него пушистая? Усы, наверное, колючие… Сидит за своим письменным столом и пишет, пишет… Все же Мартов неправ в своей критике Ильича… Неблагодарный. Инесса вообще скотина… При одном этом имени Надежду Филаретовну прошиб холодный пот. Она вскрикнула и проснулась: «Господи, счастье-то какое! Не Константиновна я! Филаретовна!» Фон Мекк взяла в руки упавшее на землю письмо и продолжила чтение: «Вы хотите знать процесс моего сочинения? Знаете ли, друг мой, что на это отвечать обстоятельно довольно трудно…»

(no subject)



    Нет такого человека, который приехал бы в Рим без фотоаппарата. Всех фотографов условно можно разделить на три группы. Первая - самые легкомысленные. У этих в руках нет ничего, кроме телефона и палочки для селфи. Палочки для селфи здесь самый ходовой товар. Их покупают даже охотнее, чем бутылки с холодной водой летом. Повсюду, в местах скопления туристов, снуют темнокожие жители Азии или Африки с пучками этих палочек в руках.
    Вторая группа - это "средний класс" с фотоаппаратами весом от пятисот грамм до полутора килограммов. Третья - маньяки, у которых объектив размером с орбитальный телескоп Хаббл и штатив размером с треножник боевой марсианской машины из романа "Война миров". Я видел человека с таким фотоаппаратом на треноге. Вернее, это был фотоаппарат с человеком для протирки объектива и кнопкой дистанционного пуска. Будь моя воля я бы запрещал из таких объективов целиться в памятники старины.
    Первая группа фотографирует своими телефонами все подряд. Вот они на фоне Колизея, вот на фоне пиццы, под руку со швейцарским гвардейцем и в обнимку с древнеримской колонной. На площади у Колизея этих самострелов как воробьев у лужи в жару. Они становятся спиной к Колизею, вытягивают свою палочку для селфи, с закрепленным на ней телефоном подальше и таращат глаза, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь на экране в тот момент когда на него изо всех сил светит солнце. Ничего страшного, если не видно - можно сделать двадцать или тридцать снимков, а потом выбрать... все. Маленькие корейцы, китайцы или японцы умудряются смартфоном сделать селфи всей семьи. Телефоны у них большие и в один влезают не только родители, но и до десятка детей. Женский кореец, китаец или японец собирается в небольшие стайки и тут же бурно обсуждает то, что получилось. Если получилось хорошо, то лица у всех кислые, а если плохо, то все довольны, хохочут и делают уморительные рожицы.
    Вторая группа иногда фотографирует Колизей, крутя при этом какие-то кольца на объективах, приставляя бленды и даже светофильтры, но только в промежутках между фотографированием самих себя. Тут все строго - кавалеры фотографируют дам до тех пор, пока дамам не наскучит или не разрядится аккумулятор у фотоаппарата. Две дамы могут образовать такое множество многофигурных композиций, которое... не приведи Господь. В таких случаях главное - ни в коем случае не брать из дому запасной аккумулятор.
    Третьей группе фотографов женщин заменяют фотоаппараты. Они беспрестанно суетятся вокруг них точно пчелы возле пчелиной матки, то протирая специальной тряпочкой объектив, то меняя выдержку, то диафрагму, то включая вспышку, то выключая ее. Фотоманьяк всегда в поисках особенного кадра, которым он будет хвастаться, когда вернется к себе домой в Тверь или в Токио, или в Сиэтл. Вот, как раз удачно пролетает белый, красиво освещенный закатным солнцем, самолет над Колизеем... Если собрать все самолеты, сфотографированные над Колизеем, то их будет больше, чем во всех аэрофлотах всех стран вместе взятых.
    Глядя на всех этих людей, размахивающих палочками для селфи, непрерывно суетящихся в поисках новых поз, в которых можно себя увековечить, глядя на увешанных фотоаппаратами, штативами, сменными объективами, глядя на то, как они выбирают ракурс, освещение, как... Ты думаешь - да гори оно синим огнем. Я не за этим сюда ехал. Я просто похожу по Колизею, по Капитолийскому холму, посмотрю на величественные развалины, потрогаю теплый мрамор колонн, почитаю про себя "Я римский мир периода упадка" или "Оратор римский говорил"...
    Это как раз и будет первая стадия болезни. Внешних проявлений еще и нет никаких - ты просто ходишь, наслаждаешься видами и свысока смотришь на этих ненормальных, застывающих у каждого камня точно суслики у входа в свои норы, чтобы другие суслики могли их сфотографировать. Через какое-то время (надо сказать, не очень большое) ты начинаешь совершать бессознательные фотографические движения руками. Если у тебя в руках совершенно случайно оказался телефон, то ты отодвигаешь его как можно дальше от себя, как бы пытаясь разглядеть в нем... Нет, ни за что. Даже руки от стыда краснеют. Впрочем... если один или два раза сфотографировать себя на фоне вот того барельефа с римским орлом... и залезть на этот пустующий постамент...
    Вторая стадия проходит почти незаметно - десяток-другой ночных фотографий Колизея, летняя веранда в ресторане, еще одна летняя веранда, несколько десятков видов Рима с купола собора Святого Петра, сотня фотографий римских церквей снаружи и изнутри, две сотни фотографий фонтанов, фотографии уличных музыкантов, римлянок...
    Впрочем, это уже признаки третьей стадии - горячечной. Вот пицца четыре сыра, вот я на фоне пиццы, вот с пиццей внутри, вот в меня влезает ризотто с морепродуктами, вот не может влезть пирожное канолли, вот я в шлеме гладиатора, вот у подножия Авентинского холма, вот на его вершине... или Палатинского..., вот рядом с мраморным бюстом какого-то императора, вот с бюстом... извините синьора... Придя вечером в гостиницу и упав на кровать, ты с ужасом вспоминаешь, что не успел сфотографировать последние пять квадратных метров мозаики на полу виллы Боргезе и монетки на дне фонтана Треви.
    И так ты бегаешь с утра и до вечера все дни твоих коротких римских каникул с воспаленным от усталости объективом. И все это для того, чтобы потом, дома, ненастным осенним вечером, когда за окном идет дождь со снегом, пригласить друзей и мучить их показом этих бесчисленных фотографий вместо того, чтобы сказать:
    - Пожалуйте к столу дорогие гости. У нас сегодня никаких изысков не приготовлено. Пиццу не умеем делать. Чай, не в Италии живем. Вот гусь с капустой и антоновскими яблоками, вот пирог с вишней, вот сладкая настойка на черносливе, вот горькая на полыни и кориандре, а вот простая водка для того, чтобы селедку было удобнее есть. Рассаживайтесь скорее, а то гусь остынет и водка согреется.
Collapse )

(no subject)



Утром проходил по Садовому возле гостиницы "Пекин" и сфотографировал мойщика окон в башне над гостиницей. на фотографии его нет и не о нем, собственно, речь. Когда фотографию рассмотрел, то увидел барельеф здания, похожего на здание мэрии на Тверской. Он на фотографии чуть левее и выше гипсового олигофрена, который изображает пролетария. Что это за здание и почему оно в виде барельефа именно здесь... Может быть, кто-нибудь что-нибудь об этом знает? Конечно, это совершенно ненужное и бесполезное знание, но от этого еще более нужное и совершенно необходимое.

(no subject)



Мало кто знает, но зубцы кремлевских стен самообновляются. Они растут страшно медленно – обычным глазом этого не заметить. Только специалисты могут разглядеть этот рост в микроскоп. Раз в сто пятьсот лет зубцы обновляются полностью. То ли Алевиз Фрязин подмешал что-то такое в скрепляющий кирпичи раствор, то ли Антонио Солари – точно неизвестно. В летописях строительно-монтажного приказа Кремля есть глухие упоминания том, что итальянцам задержали оплату и они в отместку… Короче говоря, зубцы все время растут. Сейчас-то их ежедневно подпиливают, чтоб не было проблем, а раньше… В донесении капитана Рамбаля, офицера 13-ого легкого полка дивизии генерала Камбронна, описывается удивительный случай – трое драгун, забравшихся на кремлевскую стену, чтобы полюбоваться московским пожаром, спустились с нее (не без помощи товарищей, прибежавших на их крики) страшно покалеченными. Там, где их ноги защищали ботфорты ранения, похожие на огромные укусы, были не смертельными, но выше… Интересно, что несколько осколков кремлевских зубцов археологи нашли в развалинах стены одного из монастырей Санкт-Петербурга. По результатам физико-химических анализов стало ясно, что эти осколки старались привить, как прививают культурный черенок к дичку. С какой целью – можно только гадать. Быть может местные жители досаждали монахам или сами насельники монастыря желали еще вернее отрезать себе пути отступления в мир… Так или иначе, а зубцы не прижились. Исследователи нашли, что осколки зубцов поражены так называемым пришеечным кирпичным кариесом, развившимся от плесени, которая в местном климате заводится на чем угодно и даже сама на себе. В закрытых архивных документах по истории Серпухова описан случай проведения подобных работ по вживлению московских зубцов в стену серпуховского кремля. Чем там кончилось дело неизвестно, поскольку в тридцатых годах прошлого века большевики разобрали серпуховский кремль и камень пустили на строительство московского метро. Ходят, однако, слухи, что как-то ближе к полуночи, одного нетрезвого пассажира в переходе со станции … Но это врут всё. Напьются и потом придумывают всякие небылицы, чтобы прикрыть себе…

ГРЯЗОВЕЦ




      Грязовец хоть и провинция, но никакая не глубинка, если мерить по нашим российским меркам. От Москвы до него по трассе «Холмогоры» всего-то четыреста двадцать километров на северо-восток, да еще то ли четыре, то ли пять вправо и все – приехали. Зимой, в январе, по свету добраться можно. Даже если пообедать по пути в придорожном кафе «Сытый ежик», купить пластмассовое ведерко обледенелой клюквы или брусники у таких же обледенелых торговок, поглазеть на огромных розовых и белых плюшевых медведей ростом с настоящих, которыми торгуют с незапамятных времен у деревни Новинцы и каменных от мороза судаков со щуками возле Ростова Великого.
      Впрочем, все это теперь. При Иване Грозном не было ни федеральной трассы «Холмогоры», ни розовых плюшевых медведей, а был лишь большак, пыльный летом и раскисающий весной и осенью, прорубленный в дремучих лесах, идущий от Москвы к тому месту, где еще только-только появился крошечный зародыш Архангельска в виде монастыря, окруженного факториями английских и голландских купцов. В те далекие времена Грязовец уже существовал, правда, не был он тогда ни городом, ни даже селом, а был починком Грязовитским. Упомянут этот починок среди других деревень в жалованной грамоте Ивана Грозного, выданной Корнилиево-Комельскому монастырю. Как и полагается всякому старинному русскому населенному пункту, упомянут он впервые в связи с тем, что разорили его казанские татары. Collapse )

(no subject)

    Если на метро доехать до станции Комсомольская, а потом выйти на площадь, войти в здание Ленинградского вокзала, сесть в поезд, приехать в Петербург, встретиться с нужным человеком из нужной организации, передать ему чертежи, поговорить с ним об этих чертежах, об ужасной погоде, предупредить о том, что гребешки резьб ни в коем случае не должны быть рваными, поговорить о технологической оснастке, гадкой погоде, допусках и посадках, плохой погоде, подписать и поставить печать на командировочное удостоверение, выйти на улицу, прямо в осенний ноябрьский день, с ветром, дождем, собачьим холодом, отвратительным настроением, подумать о том, что наверняка гребешки резьб будут рваными, хоть кол им на голове теши, пойти, куда глаза глядят, и дойти до угла улиц Пестеля и Короленко, то на самом кончике этого угла можно обнаружить маленький чайный магазин «Унция». Такой маленький, что до каждой из стеклянных банок и баночек, жестяных коробок и коробочек с чаем, которыми уставлены все полки, можно с порога рукой дотянуться. На прилавке лежат красиво завернутые, перевязанные веревочками кусочки мармелада, халвы и нуги, крошечные разноцветные макаруны на один муравьиный укус, банки с вареньем из вишни с розовым перцем, клубники с базиликом и белого налива с грецким орехом. За прилавком стоят две приветливых симпатичных девушки, похожие разом и на вишню с розовым перцем и на белый налив с грецким орехом, а заодно и на халву в шоколаде.
    Если подняться на второй этаж, который, на самом деле, антресоли, по скрипучей винтовой лестнице*, то попадешь в уж и вовсе микроскопическое кафе на три столика. Пока несут чай можно посмотреть в окно и увидеть в нем раздетый ветром догола садик у Преображенского собора, горсть желтых листьев уставших носиться в воздухе и потому лежащих без сил на тротуаре, что-то желтое на больших колесах с адским грохотом долбит стальным клювом асфальт, дождь, ноябрь, и вокруг всего этого серый, мутный, оловянный, суконный, свинцовый день – «то ли чаю пойти выпить, то ли повеситься». То есть это, конечно, не ночь, но ощущение такое, что с самого утра рассветало, рассветало,… да так толком и не рассвело. Должно быть завтра рассветет, а сегодня, перед тем как повеситься, тебе принесли на подносе чайник с чаем сорта «искристый Цейлон» и на белом блюдечке белую нугу с миндальными орехами. Сначала ты отламываешь кусочек нуги, кладешь его на язык, ждешь, пока он растает, и на языке останутся только кусочки миндального ореха. Медленно разгрызаешь их, делаешь большой глоток чаю «искристый Цейлон» и закрываешь глаза.
    Как только цейлонские искры внутри тебя погаснут, открываешь глаза и смотришь в окно, за которым все тот же, раздетый ветром догола, садик у Преображенского собора, и ноябрь, и собачий холод, но дождь кончился, желтое прекратило долбить асфальт и уехало на своих больших колесах к чертовой матери. Кто-то провертел в небе над Преображенской площадью дыру, в которую на твоих глазах выливается месячная норма неразбавленного серой дымкой солнечного света. Под окном магазина на тротуаре резво скачет в разные стороны на одной ноге девочка. Время от времени она замирает, и большие треугольные уши на ее белой вязаной шапке вздрагивают, точно прислушиваются к чему-то. Ты смотришь на девочку и думаешь, что повеситься еще успеешь, надо только не забыть, но потом, потом, по приезде в Москву, после сдачи отчета о командировке, а пока отламываешь кусок нуги, кладешь его на язык и... еще думаешь о том, что у девочки расстегнут ворот куртки, а шарфа нет и она, если, конечно, не доскачет на такой же скорости домой, непременно простудится.
И вот еще что. Если присмотреться, то окажется, что из Москвы в Петербург ехать долго, а вот обратно гораздо быстрее – стоит только выехать за границу вокзала, как тотчас же начинаются пригороды Москвы и тянутся до самой Комсомольской площади.

    *Если честно, то она не винтовая и не скрипучая, но винтовая и скрипучая смотрится красивее.

СТАРИЦА ЧАСТЬ I



      Как только я увидел в Интернете фотографию С.М. Прокудина-Горского с видом на Старицу и Старицкий Свято-Успенский монастырь, сделанную в начале прошлого века, то сразу решил туда поехать. Мне пришла в голову оригинальная мысль, приходившая в голову тысячам людей, когда-либо посещавшим Старицу после знаменитого фотографа – сфотографировать город самому и сравнить обе фотографии. Кроме того, я надеялся увидеть хранящееся в местном музее чучело птички, вылетевшей из аппарата Прокудина-Горского и бумажку, на которой записаны каким-то старицким обывателем слова, сказанные в сердцах Сергеем Михайловичем местному сорванцу, поймавшему в силки эту самую птичку. Collapse )

ФРЯНОВО ЧАСТЬ III



      Вернемся, однако, к Залогиным. В усадьбе есть зал, посвященный их семейству. Помимо различных фотографий, где запечатлены семейные чаепития на усадебной веранде, выходящей в сад, посаженный еще при Лазаревых, крестильной рубашки одного из Залогиных, швейной машинки «Кайзер», садовой скамейки и других мелочей быта того времени, есть там столетняя дубовая кровать с резными спинками удивительной красоты. Привезли ее сюда из московской квартиры хозяев усадьбы. На ней умирала… Арина Петровна Головлева. Само собой, не всамделишная из романа, а киношная. Года три или четыре назад снимали в усадьбе очередную экранизацию «Господ Головлевых». На этой самой кровати, как рассказывала мне директор музея, «умирала изо всех сил артистка, игравшая Арину Петровну». Екатерина Евгеньевна переживала страшно. Не за Арину Петровну, конечно, а за сохранность кровати. За каждый ее старческий скрип. К счастью, «Господа Головлевы» это все же не «Гусарская баллада».
      В восемнадцатом году в терновом венце революций пришла национализация. Теперь уже бывшего члена правления и акционера Товарищества Фряновской мануфактуры Георгия Васильевича Залогина приняли на фабрику ответственным кассиром, а бывшего управляющего фабрикой, Сергея Ивановича Ставровского взяли рядовым специалистом. Тут же завелись во Фрянове комсомольские ячейки, молодые коммунисты устроили свой клуб в здании старого фабричного корпуса, но не прошло и трех лет, как кто-то его поджег и те, кто радовались в семнадцатом приходу новой власти, обрадовались еще больше тому, что «сгорел чертов угол». В начале двадцатых годов Залогины и Ставровский окончательно покинули Фряново и фабрика, которая стала к тому времени называться «Фряновской интернациональной шерстопрядильной фабрикой Камвольного треста» стала жить советской жизнью. В усадьбе поселилась администрация поселка, погорельцы из клуба молодых коммунистов и различные кружки вроде драматического21. Collapse )

СОЛИГАЛИЧ ЧАСТЬ I




      В уездные города костромской губернии всегда въезжаешь с облегчением и радостью. Чем дальше вглубь губернии заберется город – тем облегчение больше, поскольку пытка костромскими дорогами наконец-то заканчивается. В Солигалич, который расположен на самом севере области и дальше которого дороги нет, въезжаешь с облегчением таких размеров… что оно уже и по-другому называется. Директор местного краеведческого музея, в ответ на мои жалобы касательно качества дорожного полотна, которое, кажется, состоит из одних перегородок между дырами в асфальте, посмеялась, и сказала, что до восемьдесят четвертого года прошлого века никакого шоссе между Костромой и Солигаличем вовсе не было, а были бревна, которые укладывали в дорожную колею между этими городами. Езда по этим бревнам была сущим мучением – автобус мог пройти (именно пройти, а не проехать) девяностокилометровое расстояние от Солигалича до Галича только за полдня1. Впрочем, при советской власти тем солигаличанам, которые хотели быстро попасть, к примеру, в Кострому, достаточно было купить за три рубля билет и на рейсовом кукурузнике долететь до столицы области меньше, чем за час. Теперь след этих кукурузников в небе над Солигаличем не только простыл, но даже и заледенел. Приходится ездить по дороге, которую как заасфальтировали почти тридцать лет назад, так и… гостиницу «Солигалич», построенную лет сто назад, не ремонтировали, кажется, лет триста. Collapse )