Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...


(no subject)

Ситуация с дворцом на самом деле интереснее всего не с точки зрения казнокрадства. С этой точки зрения она скучна, но с психологической... Это же классический случай раба лампы. Только в данном случае лампой является дворец, а джинн похож на сперматозоида мыши, протиснувшегося правдами и неправдами к яйцеклетке слона. Ну, вот я и в Хопре, как говорила когда-то в рекламе Милява Лолитская. А дальше-то что? Вот такая, понимаешь, загогулина, как говорил Борис Николаевич.

(no subject)

Проснешься посреди бесконечного падения в пропасть, накинешь на плечи плед, подойдешь к окну и станешь смотреть на туманные шары оранжевого и голубого света вокруг фонарей, на лоснящийся от дождя асфальт, на лужи, изрытые оспинами падающих капель, на желтые березовые листья, плавающие в этих лужах, на горящее окно в доме напротив и думать разную ерунду о том, что мы проживем длинный-длинный ряд дней, долгих вечеров, будем терпеливо сносить испытания, какие пошлет нам судьба, потом умрем и за гробом скажем, что мы страдали, плакали, но исправно платили ипотеку, ходили каждый день на службу, писали бумаги, много бумаг, делали глупости, много глупостей, покупали в кредит умные пылесосы, снова плакали, пили от тоски, страдали, потом наш семнадцатиэтажный панельный дом еще советской постройки снесут к чертовой матери и на его месте выстроят огромный небоскреб и кто-то с седьмого или с семидесятого этажа этого небоскреба будет смотреть на небо в алмазах над головой или на плавающие далеко внизу, в тумане, шары оранжевого и голубого света и думать: «Куда зашли мы?... Что там, впереди? Не ждет ли нас теперь другая эра?» ... Подумает, подумает вернется в комнату, ляжет в кровать и станет смотреть на потолок до тех пор, пока тот не побелеет.

(no subject)



Деревня Каргашино. Фрагмент усадьбы В.В. фон дер Лауница. Рязанская область.

(no subject)



Есть у краеведческого музея Балахны филиал, расположенный в усадьбе известного балахнинского купца первой гильдии, городского головы, владельца баржестроительной верфи и гласного городской думы Александра Александровича Худякова. Жил он в этой огромной усадьбе на набережной Волги втроем с женой и сыном. Сын отчего-то умер в пятилетнем возрасте и Александр Александрович вместе с женой уехал в Нижний, а усадьбу подарил Нижегородской епархии. Жили там довольно долгое время престарелые священнослужители. При советской власти находился там детский дом, потом сидели чекисты и других сажали, с тридцатых годов устроили детский садик, а теперь филиал музея. Музейных экспонатов в этом доме мало – печи со знаменитыми балахнинскими изразцами, несколько старых самоваров, красивый кожаный диван конца позапрошлого века, видавший виды письменный стол, патефон, настенные часы с боем, комната с чучелами животных и птиц, населяющих эти края, несколько старых фотографий на стенах, уголок бывшего детского сада с пластмассовыми пупсами – вот, пожалуй, и все. Кроме этих экспонатов есть там такая тишина и такой покой… Достаточно сесть у окна, у колеблемой летним ветерком шторы, на стул и безотрывно час или два смотреть, как в сотне метров от тебя и твоего стула медленно плывет по Волге огромная черная баржа с нефтью или лесом, как кипит, разрезаемая форштевнем, вода, как пыхтит, толкающий баржу буксир, как что-то кричит матрос другому матросу, как другой матрос показывает первому… Ей-богу, я бы не отказался и приплатить за час сидения одному у окна худяковского дома. Да, наверное, не только я. За небольшие, но отдельные деньги для более состоятельных туристов можно поставить рядом графин с водкой и патефон. Завести на нем «Дубинушку» или «Очи черные» в шаляпинском исполнении. Пусть слушают, тяжело вздыхают и даже смахивают украдкой слезу. И уж для тех, кто не ограничен в средствах на словах «вы сгубили меня, очи черные» пусть входит в комнату человек, наклоняется к уху туриста и тихонько спрашивает «Прикажете цыган?». И в сей момент, под окнами, на улице Карла Маркса грянул бы хор «К нам приехал, к нам приехал…». И под эти величальные слова и переливчатый звон цыганских монист выйти на пристань, у которой стоит белый катер с прекрасной Царь-девицей, крикнуть старшему группы «Не поминайте лихом!», и уплыть в Нижний гулять до утра, а потом, через неделю или две, продав японские часы, подаренные женой ко дню рождения или новый фотоаппарат, купленный перед отпуском, добраться на электричках и попутках к себе домой в какие-нибудь Сухиничи или Череповец, позвонить в дверь, почти увернуться от утюга, пущенного точно в голову и потом, часа через два или три тихонько сидеть в полутемной кухне, гладить по вихрастой голове сына второклассника и второгодника и шептать ему «Не женись Витька. Никогда не женись!» и осторожно трогать при этом указательным пальцем багровый фингал под левым глазом.

(no subject)



Надежда Филаретовна фон Мекк сидела в садовой беседке своей усадьбы в Хрусловке и читала письмо от Петра Ильича Чайковского: «Получил Ваше письмо, дорогая Надежда Филаретовна, и спешу ответить на него...». Из оврага потянуло сыростью, и она поплотнее закуталась в черную, с красными маками, вязаную шаль. По стволу высокой и узловатой сосны дятел рассыпал замысловатую дробь, и ее горошины катились вниз, в заросли папоротника. Дятла звали Егор Тимофеевич и он жил в усадьбе уже много лет. У него был музыкальный слух. Тимофеич, как ласково звала его хозяйка усадьбы, мог настучать даже марш деревянных солдатиков из «Детского альбома». Надежда Филаретовна подняла взгляд от письма и стала представлять себе своего дорогого и никогда невиданного ей друга. Какой он – ее Ильич? Наверное отменно деликатный, судя по письмам. Застенчив. Интересно – борода у него пушистая? Усы, наверное, колючие… Сидит за своим письменным столом и пишет, пишет… Все же Мартов неправ в своей критике Ильича… Неблагодарный. Инесса вообще скотина… При одном этом имени Надежду Филаретовну прошиб холодный пот. Она вскрикнула и проснулась: «Господи, счастье-то какое! Не Константиновна я! Филаретовна!» Фон Мекк взяла в руки упавшее на землю письмо и продолжила чтение: «Вы хотите знать процесс моего сочинения? Знаете ли, друг мой, что на это отвечать обстоятельно довольно трудно…»

СПАССК-РЯЗАНСКИЙ I



       История Спасска-Рязанского, который на самом деле всегда был просто Спасском, и лишь в двадцать девятом году прошлого века стал еще и Рязанским, чтобы отличаться от дальневосточного Спасска-Дальнего, формально начинается в восемнадцатом веке с Екатерининского указа, плана города, расчерченного на ровные квадратики и герба с черным крестом на красном поле. Если же подойти неформально, то надо будет отступить на пять с половиной веков назад и километра на три в сторону, чтобы… Чуть не забыл. Хорошо бы, конечно, рассказ о Спасске предварить эпиграфом. Эпиграфов, как и новостей в старом анекдоте, есть два. Первый принадлежит бывшему члену организации «Земля и воля» и Спасскому мировому судье А.Н. Левашову: «Я приехал в Спасск осенью 1870 года и сразу был поражен свежестью и яркостью впечатлений. Обширная приочная луговая полоса, бесконечные леса в северной части уезда, простор с перспективою заманчивой дали, такие пункты, как горд Спасск, с его озерами, Старая Рязань…, поражающие естественной красотою, все это захватило душу». Второй я нашел в письме писателя Сергеева-Ценского, который писал своему другу из Спасска: «Скука здесь страшная; общественной жизни совсем нет… Тоска! Тоска!» Сергей Николаевич в самом конце позапрошлого века служил в Спасской мужской гимназии преподавателем истории и в свободное время от занятий время писал ужасно мрачные рассказы с говорящими названиями «Лесная топь», «Тундра» и, конечно, «Скука». Еще и населял некоторые из этих рассказов людьми, похожими на жителей Спасска. За это непомнящие зла жители Спасска назвали его именем улицу.1 Впрочем, кто теперь помнит Сергеева-Ценского со всеми его рассказами… Вернемся, лучше к Спасску, вернее, в те времена, когда он родился в первый раз. Collapse )

(no subject)



    Нет такого человека, который приехал бы в Рим без фотоаппарата. Всех фотографов условно можно разделить на три группы. Первая - самые легкомысленные. У этих в руках нет ничего, кроме телефона и палочки для селфи. Палочки для селфи здесь самый ходовой товар. Их покупают даже охотнее, чем бутылки с холодной водой летом. Повсюду, в местах скопления туристов, снуют темнокожие жители Азии или Африки с пучками этих палочек в руках.
    Вторая группа - это "средний класс" с фотоаппаратами весом от пятисот грамм до полутора килограммов. Третья - маньяки, у которых объектив размером с орбитальный телескоп Хаббл и штатив размером с треножник боевой марсианской машины из романа "Война миров". Я видел человека с таким фотоаппаратом на треноге. Вернее, это был фотоаппарат с человеком для протирки объектива и кнопкой дистанционного пуска. Будь моя воля я бы запрещал из таких объективов целиться в памятники старины.
    Первая группа фотографирует своими телефонами все подряд. Вот они на фоне Колизея, вот на фоне пиццы, под руку со швейцарским гвардейцем и в обнимку с древнеримской колонной. На площади у Колизея этих самострелов как воробьев у лужи в жару. Они становятся спиной к Колизею, вытягивают свою палочку для селфи, с закрепленным на ней телефоном подальше и таращат глаза, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь на экране в тот момент когда на него изо всех сил светит солнце. Ничего страшного, если не видно - можно сделать двадцать или тридцать снимков, а потом выбрать... все. Маленькие корейцы, китайцы или японцы умудряются смартфоном сделать селфи всей семьи. Телефоны у них большие и в один влезают не только родители, но и до десятка детей. Женский кореец, китаец или японец собирается в небольшие стайки и тут же бурно обсуждает то, что получилось. Если получилось хорошо, то лица у всех кислые, а если плохо, то все довольны, хохочут и делают уморительные рожицы.
    Вторая группа иногда фотографирует Колизей, крутя при этом какие-то кольца на объективах, приставляя бленды и даже светофильтры, но только в промежутках между фотографированием самих себя. Тут все строго - кавалеры фотографируют дам до тех пор, пока дамам не наскучит или не разрядится аккумулятор у фотоаппарата. Две дамы могут образовать такое множество многофигурных композиций, которое... не приведи Господь. В таких случаях главное - ни в коем случае не брать из дому запасной аккумулятор.
    Третьей группе фотографов женщин заменяют фотоаппараты. Они беспрестанно суетятся вокруг них точно пчелы возле пчелиной матки, то протирая специальной тряпочкой объектив, то меняя выдержку, то диафрагму, то включая вспышку, то выключая ее. Фотоманьяк всегда в поисках особенного кадра, которым он будет хвастаться, когда вернется к себе домой в Тверь или в Токио, или в Сиэтл. Вот, как раз удачно пролетает белый, красиво освещенный закатным солнцем, самолет над Колизеем... Если собрать все самолеты, сфотографированные над Колизеем, то их будет больше, чем во всех аэрофлотах всех стран вместе взятых.
    Глядя на всех этих людей, размахивающих палочками для селфи, непрерывно суетящихся в поисках новых поз, в которых можно себя увековечить, глядя на увешанных фотоаппаратами, штативами, сменными объективами, глядя на то, как они выбирают ракурс, освещение, как... Ты думаешь - да гори оно синим огнем. Я не за этим сюда ехал. Я просто похожу по Колизею, по Капитолийскому холму, посмотрю на величественные развалины, потрогаю теплый мрамор колонн, почитаю про себя "Я римский мир периода упадка" или "Оратор римский говорил"...
    Это как раз и будет первая стадия болезни. Внешних проявлений еще и нет никаких - ты просто ходишь, наслаждаешься видами и свысока смотришь на этих ненормальных, застывающих у каждого камня точно суслики у входа в свои норы, чтобы другие суслики могли их сфотографировать. Через какое-то время (надо сказать, не очень большое) ты начинаешь совершать бессознательные фотографические движения руками. Если у тебя в руках совершенно случайно оказался телефон, то ты отодвигаешь его как можно дальше от себя, как бы пытаясь разглядеть в нем... Нет, ни за что. Даже руки от стыда краснеют. Впрочем... если один или два раза сфотографировать себя на фоне вот того барельефа с римским орлом... и залезть на этот пустующий постамент...
    Вторая стадия проходит почти незаметно - десяток-другой ночных фотографий Колизея, летняя веранда в ресторане, еще одна летняя веранда, несколько десятков видов Рима с купола собора Святого Петра, сотня фотографий римских церквей снаружи и изнутри, две сотни фотографий фонтанов, фотографии уличных музыкантов, римлянок...
    Впрочем, это уже признаки третьей стадии - горячечной. Вот пицца четыре сыра, вот я на фоне пиццы, вот с пиццей внутри, вот в меня влезает ризотто с морепродуктами, вот не может влезть пирожное канолли, вот я в шлеме гладиатора, вот у подножия Авентинского холма, вот на его вершине... или Палатинского..., вот рядом с мраморным бюстом какого-то императора, вот с бюстом... извините синьора... Придя вечером в гостиницу и упав на кровать, ты с ужасом вспоминаешь, что не успел сфотографировать последние пять квадратных метров мозаики на полу виллы Боргезе и монетки на дне фонтана Треви.
    И так ты бегаешь с утра и до вечера все дни твоих коротких римских каникул с воспаленным от усталости объективом. И все это для того, чтобы потом, дома, ненастным осенним вечером, когда за окном идет дождь со снегом, пригласить друзей и мучить их показом этих бесчисленных фотографий вместо того, чтобы сказать:
    - Пожалуйте к столу дорогие гости. У нас сегодня никаких изысков не приготовлено. Пиццу не умеем делать. Чай, не в Италии живем. Вот гусь с капустой и антоновскими яблоками, вот пирог с вишней, вот сладкая настойка на черносливе, вот горькая на полыни и кориандре, а вот простая водка для того, чтобы селедку было удобнее есть. Рассаживайтесь скорее, а то гусь остынет и водка согреется.
Collapse )

(no subject)



Утром проходил по Садовому возле гостиницы "Пекин" и сфотографировал мойщика окон в башне над гостиницей. на фотографии его нет и не о нем, собственно, речь. Когда фотографию рассмотрел, то увидел барельеф здания, похожего на здание мэрии на Тверской. Он на фотографии чуть левее и выше гипсового олигофрена, который изображает пролетария. Что это за здание и почему оно в виде барельефа именно здесь... Может быть, кто-нибудь что-нибудь об этом знает? Конечно, это совершенно ненужное и бесполезное знание, но от этого еще более нужное и совершенно необходимое.

(no subject)



Мало кто знает, но зубцы кремлевских стен самообновляются. Они растут страшно медленно – обычным глазом этого не заметить. Только специалисты могут разглядеть этот рост в микроскоп. Раз в сто пятьсот лет зубцы обновляются полностью. То ли Алевиз Фрязин подмешал что-то такое в скрепляющий кирпичи раствор, то ли Антонио Солари – точно неизвестно. В летописях строительно-монтажного приказа Кремля есть глухие упоминания том, что итальянцам задержали оплату и они в отместку… Короче говоря, зубцы все время растут. Сейчас-то их ежедневно подпиливают, чтоб не было проблем, а раньше… В донесении капитана Рамбаля, офицера 13-ого легкого полка дивизии генерала Камбронна, описывается удивительный случай – трое драгун, забравшихся на кремлевскую стену, чтобы полюбоваться московским пожаром, спустились с нее (не без помощи товарищей, прибежавших на их крики) страшно покалеченными. Там, где их ноги защищали ботфорты ранения, похожие на огромные укусы, были не смертельными, но выше… Интересно, что несколько осколков кремлевских зубцов археологи нашли в развалинах стены одного из монастырей Санкт-Петербурга. По результатам физико-химических анализов стало ясно, что эти осколки старались привить, как прививают культурный черенок к дичку. С какой целью – можно только гадать. Быть может местные жители досаждали монахам или сами насельники монастыря желали еще вернее отрезать себе пути отступления в мир… Так или иначе, а зубцы не прижились. Исследователи нашли, что осколки зубцов поражены так называемым пришеечным кирпичным кариесом, развившимся от плесени, которая в местном климате заводится на чем угодно и даже сама на себе. В закрытых архивных документах по истории Серпухова описан случай проведения подобных работ по вживлению московских зубцов в стену серпуховского кремля. Чем там кончилось дело неизвестно, поскольку в тридцатых годах прошлого века большевики разобрали серпуховский кремль и камень пустили на строительство московского метро. Ходят, однако, слухи, что как-то ближе к полуночи, одного нетрезвого пассажира в переходе со станции … Но это врут всё. Напьются и потом придумывают всякие небылицы, чтобы прикрыть себе…