Category: город

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...

(no subject)

По данным официальной переписи в 1787 году в городе Пудоже проживало 114 человек "временно проживающих при разных должностях". Как хотите, а чеканную формулировку «временно проживающие при разных должностях» могли придумать только у нас. Временно проживающий при должности мэра… или губернатора… или начальника РОВД… И оглянуться не успеешь, как они уже проживают при этих должностях постоянно и их оттуда, как и написанное пером, не вырубить топором.

(no subject)

Вдруг оленевода уволят в связи с утратой доверия, перегибами резиновых дубинок на местах и вернут Лужкова как восстановившего доверие. Старик приедет вместе со своей старухой и все будет как при дедушке - подурнеет Москва, новые бордюры велят заменить на старые, покроют трещинами и выбоинами асфальт, возродят Черкизовский рынок, усеют ларьками все улицы и входы в метро, мед будут продавать на каждом углу, вместо этих дурацких колхозных арок с цветами повесят на каждом столбе ульи, точечную застройку сделают многоточечной и возвратят с того света Кобзона - при Лужкове ему бы ни за что не дали умереть.

(no subject)



Ехал утром в переполненном вагоне метро на работу и думал – за что я люблю Петербург, а Москву не люблю, хоть и прожил в ней много лет. В Петербурге проснешься, выйдешь на улицу и понимаешь, что день сегодня такой, что лучше всего удавиться. И настроение, и семья, и работа, и самочувствие, и даже погода – все так удачно совпало, что, если ты задумал… только сегодня, а то потом жди, пока все сойдется. И Петербург тебе отвечает – да, это именно тот день. Ты прав, старик, ты прав. И не моги сомневаться. Плюнь тому в лицо, кто скажет, что нужно завтра или на следующей неделе. И прохожие всем своим видом поддержат тебя. Унылыми лицами, мокрыми носами, надрывным кашлем. Они бы и сами с удовольствием, как и ты… Просто сегодня у них не все так удачно совпало, как у тебя. У кого-то премия сегодня квартальная, у кого-то жена уехала к маме, у кого-то просто перестала болеть голова, но уж в следующем месяце – обязательно. Даже мелкий серый бесконечный безотрадный холодный тягучий нудный дождик прошуршит тебе – там, за углом, есть отличный хозяйственный магазин с прекрасными веревками из натуральных материалов и настоящим, экологически чистым хозяйственным мылом. Таким намыливать - одно удовольствие. Другое дело – Москва. Здесь вообще нет прохожих. Здесь все пробегают и непременно мимо. Здесь, даже если ты встанешь в вагоне метро с петлей на шее и куском хозяйственного мыла в руке, тебя спросят только об одном – выходишь ли ты на следующей.

(no subject)

Мы ходим на работу, ездим на метро, обедаем, ужинаем, бреемся, спим, летаем во сне и снова идем на работу, а в это время кто-то, не прерываясь ни на одну минуту, все пишет и пишет комментарии под письмом Татьяны Толстой Аркадию Бабченко. Вот и сейчас…

(no subject)

Что ни говори, а капиталистическое мышление за четверть века у нас все же дало свои устойчивые ростки. Вот, к примеру, вчера расклеиваем мы с женой листовки в метро с призывом пойти на митинг за честные выборы и один очень хорошо одетый мужчина спрашивает – сколько нам платят. Жена сначала запричитала, что Госдеп задерживает деньги, а потом все же рассказала правду. Мужчина усмехнулся – так не бывает. Всегда есть кто-то, кто платит. Даром… ну, известно, где все даром. Тут я не удержался и тоже спросил мужчину – неужто так трудно представить ему, что мы расклеиваем эти листовки бесплатно? Мужчина смутился и, отведя глаза, соврал, что представить-то ему легко…

(no subject)

Московская мэрия распространила заявление, в котором говорится, что участившиеся в последнее время случаи возгорания кепки Ю.М. Лужкова связаны с аномальным повышением температуры.

ДВА ВАРИАНТА ДВА



Рисунок Людмилы Подкорытовой luddik

    Утром рано на работу иду, а вокруг весна, тепло, воробьи чирикают взахлеб, ноги у девушек такие длинные, что редкая птица не раскроет клюв от восхищения. Короче говоря – ничего не радует. Только бы домой вернуться, броситься на неубранную постель, уснуть и видеть сны о весне, воробьях и длинных девичьих ногах…
    Рядом со мной идет молодая пара. Она – высокая, красивая, статная, даже могучая, с толстой косой до пояса. Такая не то, что коня, а и ферзя на полном скаку остановит. Как в сказке говорится – бежит – земля дрожит. Мужик Конь под ней пал – пол дня лежит. Конь Мужик, кстати, у нее маленький – на голову ниже. Само собой, тщедушный и в очках. Ну, это как раз понятно. Теперь такое время – мужик или вовсе не родится, или бабой родится, или уж родится мужиком, но больно мелким и завалящим. У кого ноги кривоваты, у кого шея былинкой, а у кого смотришь – энурез диатез еще и к сорока годам не прошел. А тех, которые уродились – жены по домам прячут. Сами за них работают, сами пиво пьют с друзьями, сами по мужикам шляются. Так только – чтоб совсем не закис, разрешат ему сбегать мусор выбросить. Да и то – в темное время суток.
    Но этот хоть и ростом не вышел, зато жизнерадостный. То чуть обгонит даму свою, то вернется к ней, то сзади обойдет – просто юла. И улыбается, точно ребенок. Подходим мы к метро. Тут я замешкался, докуривая сигарету, а пара прощаться стала. Притягивает она его к себе, курточку на нем одергивает, потом немного от себя отстраняет, оглядывает по-хозяйски и говорит с нежностью в голосе:
- Ну… заебись.
Нагнулась, поцеловала и легонько ко входу к метро подтолкнула. Он и пошел своими ножками.
    Я докуривал и думал – правда, ведь… того. Как он с работы придет – так его ужином накормят и… того.

Collapse )

(no subject)

Три бомжа сидели на низеньком зеленом заборчике у газона. Вернее два бомжа-мужчины и один бомж-женщина. Один мужчина курил, другой внимательно читал алюминиевую банку из-под коктейля отвертка, а женщина смотрелась в лужу. Там, в луже, валялись осколки домов и обрывки засаленных городских облаков. Через какое-то время женщина, ни к кому не обращаясь, произнесла:
- Морда, блин, опухла.
- Есть надо меньше, - откликнулся тот, который курил и своим смехом до полусмерти напугал двух воробьев, клевавших серый кусок батона у его ног.
- Не морда, а лицо, - поправил другой.
- Чье? – спросила женщина.
Мужчина не ответил, но аккуратно поставил банку на заборчик, поцеловал женщину в щеку, снова взял банку в руки и продолжил прерванное чтение.
Женщина закрыла глаза, облако уплыло из лужи, воробьи вернулись к батону, тот, который читал банку, прочел на ней эпилог и смял ее, я спустился в метро, на станцию Новые Черемушки и уехал. Открыла она глаза или нет - не знаю.

(no subject)

    Мрачнее Шоссе Энтузиастов только вестибюль станции метро Шоссе Энтузиастов. Тусклый свет, мрачные, нависшие своды, арки, точно надбровные дуги питекантропа, мозолистые пролетарские кулаки, цепи, винтовки штыки, торчащие из стен. На одной из стен туннеля, ведущего в центр, висит большая бронзовая плита, на которой изображена пылающая в огне дворянская усадьба. К ней, точно змеи к Лаокоону, тянутся крестьянские вилы, топоры и косы.
    Говорят, что еще несколько лет назад, каждую ночь, ровно в двенадцать эта плита со страшным скрежетом отодвигалась, и из черного провала появлялся опутанный электрическими кабелями и паутиной призрак Чернышевского и громовым голосом звал Русь к топору. То ли так архитектор задумал, то ли оно само получилось – теперь уж никто не вспомнит. Уборщицы и милиционеры Чернышевского сначала боялись, а потом привыкли. Стали уборщицы бегать за ним по перрону и кричать: «Гаврилы-ы-ыч…». Он подойдет, поздоровается. А они, дурищи, давай тыкать его шваброй под ребра – чтоб рассыпался на мелкие косточки и пенсне. Звон им нравился, с которым он рассыпался. Ну, он раз рассыплется, два рассыплется – да кто ж это каждый день терпеть станет? Мало того – милиционеры завели моду у Гаврилыча регистрацию проверять. Он, конечно, сначала питерским прикидывался, но и те не лычками шиты – пробили по компьютеру и выяснили, что саратовский.Сколько у него было ассигнаций, мелочи серебряной – все им отдал, чтоб отстали. Как же – отстанут они. Помыкался он, помыкался и перестал приходить.
    Потом его на Марксистской видели. Но там он не поладил с самим Бородой. Так разругались, что однажды, когда Борода, как обычно, в полночь загудел свое: «Пролетарии всех стран…» - Гаврилыч и закончил: «Идите на хер!». После этаких-то рифм, пришлось ему и с Марксистской уходить. А куда, спрашивается, идти? На Третьяковской, Тургеневской или Чеховской – его в гробу видали. Сунулся, было, на Кропоткинскую – и там не ужился. На Площадь Революции к пролетариям с наганами и собаками? И самому не охота. Какое-то время продержался на Площади Ильича. Но совсем недолго. Ильич-то, он какой? Он добрый только с детьми. Особенно с невинно убиенными. А так-то ему слова поперек не скажи - укартавит. Гаврилыч на него обижался страшно. Слова ильичевы про свою книжку вспоминал, стыдил. И в глаза бы плюнул, если бы призраки плеваться могли. А хоть бы и плюнул – тому все Божья роса. У Ильича вообще два любимых слова было – интеллигенция и говно. Потому, как оба без буквы «р». Вот он их все время и выкрикивал на разные лады. И выходило у него, что Гаврилыч… А потом и вовсе стал выпроваживать. Дескать, я звала не навсегда и сегодня не среда. Свинья, да и только. И Гаврилыч ушел.
     За кольцевую линию ему не хотелось. Все эти Пионерские, Электрозаводские, Красногвардейские… Черт его знает, чего от них ожидать. В Царицыно тоже не пойдешь. Там с другого конца веревку потянут. И стал Гаврилыч бомжевать по разным станциям. Одну ночь на Цветном Бульваре, вторую на Арбатской, а третью и вовсе на Парке Культуры. Долго ли, коротко ли – попал он таким манером на Лубянку.
    С тех самых пор никто его и не видал.