Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...


(no subject)

Девочки и примкнувшие к ним мальчики! Все вы в детстве копали в земле ямки, клали в них разные разноцветные блестящие штучки вроде фольги от шоколада, накрывали стекло и присыпали землей. Все это называлось секретиками. Прошло много лет. Вы сейчас можете объяснить зачем вы это делали? Продолжаете ли вы сейчас это делать? Или только ищете секретики других?

(no subject)

Мальчики и примкнувшие к ним девочки! Все вы в детстве искали клады. Что вы надеялись в этих кладах найти, кроме золота и бриллиантов? Старинное оружие, рецепт приготовления борща, написанный собственноручно Марией Стюарт перед казнью, волшебную палочку, философский камень, древнеегипетские папирусы, пиратские карты, пятый и шестой элементы… Вы сейчас продолжаете это делать? Хотя бы мысленно?

(no subject)



Поле самое обычное – заброшенное, давно непаханое, заросшее сурепкой до самых облаков и с горстью жаворонков в этих облаках. На одном его краю умирающая деревня и разрушенная наполовину церковь с наполовину недостроенной колокольней, на другом небольшое болото с чибисами, на третьем и четвертом сосновый, еловый и березовый лес. Больше ничего и нет, но как встанешь посреди него, как запрокинешь голову в небо, как услышишь в облаках гул пролетающего высоко-высоко самолета, как представишь пассажиров в мягких креслах, допивающих свое божоле или кьянти в пластиковых стаканчиках, доедающих самолетные печенья, размером с почтовую марку, которым стюардесса сейчас объявляет приятным голосом о посадке в аэропорту Орли или Фьюмичино через пятнадцать минут, так и подумаешь – вот и летите себе за три тыщи верст киселя хлебать коли охота, а я через пятнадцать минут дойду по тропинке до дома, продрогну от холодного ветра и буду пить горячий чай со смородиновым листом и пирогом с капустой, а потом усядусь в старое продавленное кресло у окна и стану дремать над альбомом с репродукциями Рафаэля или Веронезе и во сне отмахиваться от ужасной жары на пыльных римских улицах, от старых, с облупленной на углах штукатуркой, домов с цветочными горшками на балконах, от маленьких пиццерий с их салатом капрезе из сладких помидоров и ломтей огромной, «бычьей» моцареллы, от обжигающей, только что из печи, пиццы, от микроскопических чашечек крепкого эспрессо с коньяком и корицей, от трубочек канноли, из которых выглядывает белоснежный крем, посыпанный нежно-зеленой фисташковой крошкой, от тонкой и воздушной, состоящей лишь из светлой соломенной шляпки, прозрачного шарфика и множества звонких серебряных браслетов жгуче красивой римлянки за соседним столиком, оказавшейся нотариусом из Нижнего…

(no subject)



    Если в стихотворении Бродского «Дидона и Эней» взять вторую и третью строчки, там, где «а для нее весь мир кончался краем его широкой греческой туники» и вывернуть наизнанку, то получится как раз ̶Л̶и̶л̶я̶ ̶Б̶р̶и̶к̶ Жозефина Богарне – женщина, для которой собственные удовольствия были всегда на первом месте. На том самом месте, которое Бонапарт называл в письмах к Жозефине «маленькой кузиной» и всегда этому месту желал благоразумия. Какое там… Его жена, которую он поначалу так любил, больше всего на свете любила статных мужчин, пирог с яблоками и имя Роланд. Ну, насчет пирога с яблоками и имени Роланд утверждать наверное нельзя, а вот статных мужчин… и деньги. С кем она только не… По-русски говоря, это называется, блядки, но не стану употреблять этого слова, поскольку речь идет о жене Цезаря, которая была в подозрениях по самое… ну, вам, как говорится, по пояс будет. Ее в браке с Наполеоном поначалу все устраивало – муж постоянно воюет где-то далеко и вернуться из командировки мгновенно не может, а она… и с виконтом де Баррасом, и с его адьютантом, и с Ипполитом Шарлем и с… список этих кобелей не прочесть и до середины. И этом при том, что Наполеон усыновил ее детей и постоянно платил ее огромные долги. В умении швырять деньгами направо и налево этой с̶у̶ч̶к̶е̶ ̶к̶р̶а̶ш̶е̶н̶о̶й̶ женщине не было равных. А эта разыгранная как по нотам истерика и обморок когда Бонапарт объявил ей о предстоящем разводе.
    «Тридцатого октября, после обеда, император объявил, что «Акт отвержения» будет прочитан и подписан 15 декабря – через тринадцать дней после пятой годовщины коронации.
    И тут Жозефина дала волю слезам и крикам. Истерика перешла в исступленный вой, а исступленный вой – в истерику. На шум в комнату вбежал Боссе. Жозефина распростерлась на полу. Наполеон склонился над ней. Император сделал Боссе знак, и они вдвоем принялись поднимать затихшую в беспамятстве Жозефину. Когда они несли Жозефину по внутренней лестнице (один поддерживал тело за талию, другой – за ноги) в собственные покои императрицы, та голосом, похожим на дуновение ветерка, шепнула Боссе: «Вы сжимаете меня слишком крепко». Боссе, вспоминавший об этом через десять лет и сохранивший тогдашнее изумление, замечает: «Я понял, что мне нечего опасаться за ее здоровье и что она ни на секунду не теряла сознания».
    И письма Бонапарта своей жене… Каждое из которых в первые годы их не очень совместной кончалось «Тысяча приветов и любовный поцелуй. Всецело твой…» а потом все суше и суше и наконец «Прощай, мой друг». Мало ему было одного Ватерлоо. Не то, чтобы я был сентиментален, но… «И капают горькие слезы из глаз на холодный песок…». Короче говоря, что я вам пересказываю то, что пересказать невозможно. Читайте книгу Гектора Флейшмана.
Редкий случай, когда книга должна быть бумажной. Она не для чтения на бегу, в метро или за завтраком. Тут нужно кресло, рюмка хереса или портвейна, чай и крошечный эклер, а дамам еще и кружевной платок, что прижать к уголку глаза, когда он увлажнится

(no subject)

    Ожидание щенка. Живого щенка. Самого настоящего щенка. Взрослому понятно, что щенок бывает только живым и никаким другим, а вот ребенок боится, что щенок может оказаться игрушечным, плюшевым, пластмассовым, нарисованным, каким угодно. Он ждет живого и предвкушает, как будет с ним играть, как научит его разным фокусам, умножать в столбик, писать, читать, петь, служить на границе, носить портфель в школу, ждать после уроков, и вместе они будут провожать…
    Ожидание двухколесного велосипеда. С багажником, звонком, кожаной сумочкой под седлом, в которой гремят ключи и масленка. И фонариком! Чтобы все во дворе умерли от зависти. Чтобы стояли в очереди покататься. Только один круг, и всё!
    Ожидание Нового года. Во рту уже в начале декабря появляется устойчивый вкус мандаринов, шоколадных конфет, салата оливье и газировки «Буратино» и не проходит до конца месяца. Стоит только закрыть глаза, как представляется елка и под ней железная дорога. Закрывать глаза нельзя: заснешь - и Новый год тут же наступит…
    Ожидание летних каникул. Последние уроки, на которых уже ничего не задают на дом, цветущий шиповник в школьном дворе и первый поцелуй за углом школы… Он будет такой… такой… Губы, конечно, будут сладкие. Клубничное варенье, а не губы. Небо, конечно, будет седьмое или даже восьмое. С половиной! Глаза цвета спелого крыжовника будут так близко… Заранее горят губы и кончики пальцев покалывают микроскопические иголки… И ведь придется жениться. Сначала рассказать родителям, а потом жениться. Вместе ходить в школу, сидеть за одной партой, вместе мыть посуду… Или одному, как папа… Или на рыбалку с Колькой и Витькой… Хотели же втроем, без девчонок, а тут…
    Ожидание наказания за невымытую посуду и невыученные уроки… Еще и в музыкальной школе тоже. Лежишь на диване, читаешь «Трех мушкетеров» и ждешь… Вот сейчас придет отец, заглянет на кухню, увидит немытые после обеда тарелки и ледяным голосом велит играть этюд Черни, заданный к завтрашнему занятию Ираидой Борисовной… Наизусть… Скорей бы уж королеве вернули подвески. Ни слова потом не прочту, книжку отброшу, вскочу и мигом учить наизусть невымытые тарелки, пока не пришел отец…
    Ожидание реки. В детстве я приезжал на каникулы к бабушке и дедушке в маленький и пыльный Новоград-Волынский и почти каждое утро бежал с удочкой на речку Случь. Это теперь я понимаю, что добежать от дома дедушки до реки можно было минут за пять, но тогда я бежал долго. По дороге надо было успеть посшибать лопухи, сорвать вишен с веток, которые свешивались из-за заборов, распугать всех кошек, кур и увернуться от страшных индюков, клокотавших ненавистью ко всем пробегающим мимо детям, которые если и бросали в них камни, то только очень маленькие. Сначала я бежал улицей, а потом кривым переулком, который спускался к реке. Понемногу начинало пахнуть речной сыростью и водорослями. Реки еще не было видно, но она уже готовилась показаться из-за поворота. Тут, возле самой реки, становился слышен тонкий и шелестящий железный звук. Через реку была натянута толстая стальная проволока, по которой ходил паром. Паромщик цеплял к проволоке какое-то устройство, похожее на молоток с колесиком и двигал им, а паром медленно, почти пешком, переплывал через реку. Старик-паромщик был большой, гораздо больше парома. Одна его седая борода была с меня ростом. Когда он болел, его заменяла дочь, такая же рослая и могучая. Маленький паром напоминал железное корыто. Его название состояло из всего одной буквы и цифры. Я их помню.
    Ожидание поклевки. Вот сейчас, вот сейчас, вот сейчас он должен клюнуть. Какой-нибудь пескарь размером с руку или ногу. Два пескаря, и оба с черной икрой. И ты пойдешь по улице маленького пыльного городка к дому дедушки и бабушки, и все встречные будут провожать взглядами твой улов. Потом бабушка пескарей выпотрошит, запечет в печке, поджарит в сухарях, сделает рыбный пирог, заливное, наварит ухи, позовет соседей… или посолит и повесит вялиться на веревке во дворе, чтобы все, кто проходит мимо нашего двора… или отдаст кошке, а та откажется и потребует сметаны, а бабушка ей как… но пока не клюет и поплавок не просто замер, а умер, уснул, видит сны, и хочется крикнуть и разбудить его.
    Ожидание конца химической реакции. Она уже идет целый день и все никак не закончится. Ты все распланировал – получится белое кристаллическое вещество. Кристаллы будут игольчатыми. Ты их отфильтруешь, высушишь, пересыплешь в баночку, на которой аккуратно надпишешь название, нарисуешь структурную формулу, поставишь число, температуру плавления и фамилию. У тебя даже фломастер чешется, которым ты станешь надписывать этикетку. Наверняка это будет новый класс биологически активных соединений и большая статья в журнале Американского Химического Общества с описанием эксперимента, в результате которого… не выпадают никакие белые игольчатые кристаллы. Из бурой, коричневой и черной смолистой реакционной массы ничего нельзя выделить. Еще и колбу не отмыть. Да и реакция, как потом выясняется, шла совершенно не в ту сторону.
    Ожидание поезда и ожидание самолета. Они братья, но не родные, а двоюродные. Ожидание поезда – это ожидание купейного уюта и предвкушение чая с лимоном, жареной курицей, крутыми яйцами, копченой колбасой, увлекательными и бесконечными разговорами ни о чем. Самолетного уюта, если самолет не ваш собственный, не существует. Там нет общего стола, на который можно разом поставить все стаканы с чаем и бутылку коньяку, там нельзя лечь, выключить свет и еще долго переговариваться шепотом. Длинные косые тени будут перебегать между вами, а по коридору будет идти ночной коробейник и заунывно петь «чипсы, пиво, сухарики…». И все это – и чай, и разговоры, и косые тени, и случайные взгляды - под перестук колес, а не под монотонное и выматывающее гудение самолетных турбин и автоматический вопрос стюардессы «рыба или курица?».
    Ожидание конструктора. Не того, детского, в красивой картонной коробке, который подарят на день рождения родители, а живого. И этот конструктор ты сам. Ты все начертил – гайки, болты, ножки, ручки, уплотнения и даже червячную передачу. Ты наконец закончил огромный сборочный чертеж и распечатал его на цветном принтере. Он так красив, этот механизм, этот реактор, этот луноход, этот двигатель и эта жужжалка для жужжания, что ты уже видишь, как вращаются его косозубые шестерни, как поворачивается шнек, как уплотняют уплотнения, как блестят после электрополировки его нержавеющие части, как жужжит то, что должно жужжать в том самом месте, в котором… До прихода слесаря-сборщика, который скажет, что тут вал немного туговато входил при сборке, потому что токарь не выдержал допуск, и пришлось по валу… Нет, он не… со всей дури, а немного постучал молотком, и вал, само собой, вошел, но вращается туго, а если честно, то вообще не вращается, но если притереть и смазать, оно разносится, и будет вращаться за милую душу, при этом, конечно, будет немного подтекать, потому что прослабили вал, но где ж это видано, чтобы все работало и не… Короче говоря, до прихода слесаря-сборщика еще как минимум месяца три, а потому в голове все вращается, поворачивается и жужжит. Так бывает, когда ожидаешь какое-нибудь счастье, пусть даже и маленькое, величиной с воробья, и все в тебе вот так же вертится, сверкает, жужжит и норовит вырваться наружу, а как вырвется, то и улетит тотчас же неизвестно куда.
    Ожидание рассказа или стихотворения, когда ты все продумал до мелочей, до рифм, эпитетов, аллитераций, реминисценций, аллюзий, иллюзий, диффузий, протрузий, контузий и остается только перенести все это из головы на бумагу. Ты подносишь голову к чистому листу бумаги или к пустому экрану и представляешь, как твой рассказ опубликуют в самом толстом из всех толстых литературных журналов, как читатели… как литературные критики… как члены Нобелевского комитета… До того момента, как ты поставишь точку и окажется, что нить рассказа вся в узелках, что вот здесь рифмы глагольные потому, что прилагательные и существительные рифмы просто не влезали в размер и пришлось их немного… но читается хорошо, только надо здесь, здесь и здесь перенести ударение на второй слог и следующий абзац, в том смысле, что…

(no subject)



Это рюмка рябиновки, но не простой рябиновки, настоянной на водке с ложкой гречишного меда, а рябиновка, настоянная еще и на обжаренных дубовых чипсах французского производства. Их легко у нас купить и стоят они очень дешево. От обычной рябиновки она отличается так, как отличается обычное клико, от клико матрадура, что значит, как говорил Ноздрев Чичикову, двойное клико. Цвет у нее получается такой, какой бывает у воспоминаний о прошедшей осени - немного солнца и немного золота. Все такое приглушенное и еле заметно горчит, как, собственно, и любое воспоминание. Рюмка у меня крошечная - всего двенадцать или около того миллилитров. Больше и не надо, если такую рябиновку подавать к щам из свежей капусты или к куриному супу с домашней лапшой. Перед борщом вы как приняли на грудь полстакана и давай скорее обжигаться борщом и давиться салом, хлебом и чесноком, а тут все с чувством, толком и расстановкой. Две-три ложки супа и один глоток рябиновки. Две ложки супа и два глотка рябиновки. Ложка супа и три глотка рябиновки. Тут главное - не переборщить с количеством супа, а то потом со стула вставать будет тяжело. Рецепт у такой рябиновки прост - сначала настаиваем рябину на водке с медом не меньше трех месяцев, а потом на дубовых чипсах еще не меньше месяца. Я терпеливый и на чипсах настаивал два месяца. Люди бесчувственные и холодные могут и полгода настаивать.

(no subject)



В Москве я живу в общей сложности лет двадцать. Полюбить ее так и не смог, но притерпелся. Она хорошая, может, и очень, но не моя. Я даже могу обидеться, когда говорят плохо о москвичах, но… как был провинциалом – так и остался. Не люблю я больших домов и широких проспектов. Я, кстати, и деревню не жалую. Для меня рай – это маленький уездный или вовсе заштатный городок. Неширокие улицы и совсем маленькие переулки, кое-где поросшие травой, многочисленные тропинки, небольшие частные домики, старые двух и трехэтажные довоенные или купеческие дома, палисадники, пионы, георгины, река, от которой по вечерам тянет свежестью, плотва и уклейки, которых вывесили вялиться на бечевках во дворах, кошки, которые ходят сами по себе или сидят на заборах, высматривая как бы украсть рыбу, люди на скамеечках перед домами, тихие бесконечные разговоры, которые можно оборвать в любом месте и начать с того же места хоть через неделю, шашлычные дымки из-за заборов, дети играющие в казаков-разбойников, катающиеся на трехколесных велосипедах, бегающие наперегонки с собаками, маленький кинотеатр, в котором показывают только комедии шестидесятых годов, запах свежеиспеченного хлеба, которым пахнет из городской пекарни, старое, заросшее бузиной, кладбище с замшелыми и позеленевшими мраморными надгробиями, привидениями и каменной часовней времен Алексея Михайловича, в которой по ночам кто-то страшно шуршит, трагически шепчет и невыносимо жалобно стонет. И непременно краеведческий музей, расположенный в старинном купеческом или дворянском особняке. Стены в нем толстые - все подоконники можно уставить цветочными горшками и утро начинать с того, чтобы поливать герани с фикусами и монстеры с традесканциями отстоявшейся водой из большой позеленевшей изнутри пластиковой бутылки. Чтобы на рабочем столе никаких компьютеров, а только чернильный прибор, стопки книг и рукописей, чтобы в книгах бумажные закладки, которые перекладывать каждое утро на новые места, чтобы каждое утро подчеркивать остро отточенным карандашом новые места, а старые стирать. И каждое утро писать себе новые напоминания на цветных бумажках и разбрасывать их по всему кабинету. Много лет сочинять многотомную историю этого городка. В самых мельчайших подробностях. Одно описание платья жены первого городничего пусть занимает целую страницу, а то и две. Может быть даже написать отдельную статью об этом платье, о цветочных гирляндах, которыми расшита атласная юбка, о батистовых ангажантах, о меховой выпушке, о воланах и отправить ее в «Вестник второй половины восемнадцатого века» или отыскать в запасниках музея старинную карту из бересты, на которой красным крестиком отмечен клад из золотых арабских динаров, который зарыли в этих местах разбойники Емельки Пугачева, когда отступали и разбегались под натиском правительственных войск, или нарисовать план разрушенного дома, в котором родился Павел Иванович Чичиков или останавливался Гоголь, когда плыл из Петербурга в Рим на пакетботе «Святой Петр», найти в этом доме обрывок письма Виссариона Григорьевича к Николаю Васильевичу или к Павлу Ивановичу или к ним обоим с тремя тщательно зачеркнутыми словами, или … ничего этого не делать, а просто смотреть в окно на копошащихся в пыли кур, на щенка, играющего со старым рваным ботинком, повторять про себя «В Москву, в Москву, в Москву!» и никогда в нее не уезжать.

(no subject)

Вчера отправил в издательство две последних главы перевода американской книги "Введение в ВЭЖХ". Семнадцать глав, тысяча страниц, десятки хроматограмм, спектров, графиков, схем и таблиц. И два приложения. Семь человек переводчиков и редакторов. Почти два года упорной муравьиной, иногда страшно нудной, работы. Думал неделю буду гулять на радостях. Может даже в ресторан пойду. Еще месяца три назад так думал. Теперь погуляешь, как же. Выпью дома рюмку рябиновки, поем гречки и... выпью еще одну. Ну, это ничего. Еще вычитывать верстку. Рано расслабляться.

(no subject)

Небритый мужчина, замотанный в толстый шарф с ног до головы, прохрипел женщине в вишневом берете и такого же цвета фингалом под глазом:
- Помнишь Витюшу? Женился, сучонок. Бабу взял…, - мужчина мечтательно закатил глаза, – с полным фаршем. У ней багажник такой… такой…
Он выпростал руки из шарфа и попытался объять необъятное. Женщина слушала молча и курила.
– Снег пошел, - сказала она.
– Первый, - согласно кивнул мужчина.
– А это кому как, – ответила женщина.