Category: искусство

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...

(no subject)

Сядешь на велосипед, уедешь на край земли, в осеннее поле, заберешься в самую его середину, в заросли поникшего лугового мятлика, в высохшие стебли васильков и ромашек, в колючки репейника, во влажную от моросящего дождика тишину, в тяжелое молчание облаков, ползущих за горизонт, в однозвучную песню кузнечика, который, чувствуя, что скоро придется уходить умирать за кулисы, все поет и поет на бис, хотя никто его об этом и не просил, посмотришь на бледный солнечный луч, стиснутый меж двух облаков, на церковь, которая растет на дальнем краю этого поля уже полтораста лет, на колокольню этой церкви, которая давно засохла и вот-вот отвалится, и ощутишь в груди такую сладкую, с тонкой горчинкой, точно земляничное варенье, тоску, что, кажется, так бы и зарыдал от полноты чувств, как Левитан, который весь день рыдал после того, как просидел час на берегу моря. Дома, конечно, дела, урожай яблок, картошка, которую надо просушить перед тем, как убрать в подвал, и никто тебе даже всхлипнуть не даст. И усиливаешься, если не зарыдать, то хотя бы слезинку, и уже начинаешь изо всех сил размазывать по лицу капли дождя… как вдруг оказывается сам собой в твоей руке бутерброд с паштетом из куриной печенки, и ты начинаешь его нечувствительно уписывать за обе щеки и думать, что никакой ты не Левитан, а самая настоящая свинья, у которой в сумке еще бутерброд с колбасой, термос с чаем и сдобный сухарь с изюмом. Всего один, а лучше бы два.

(no subject)

Взять большое поле и зарастить его без разбору ромашками, васильками, пижмой, пыреем, лебедой и всем, что растет само по себе, а по левому краю пустить сосновый лес, а по правому насыпать деревенских домиков и среди них поставить заброшенную церковь, у которой крыша заросла березовой порослью, а через все поле прочертить даже и не дорогу, а колею, еле видную в высокой траве, а в самом центре поля, в колее, застрявшую в грязи старую ржавую «Ниву» и мужика, стоящего рядом с машиной и чешущего под выгоревшей от солнца кепкой затылок, а над мужиком раскинуть небо с облаками, а из одного большого облака построить терем, а в тереме сделать окно, а из окна опустить на поле столб золотого жемчужного света, в котором летают жаворонки, а из облака поменьше пусть идет дождь — теплый и слепой, а река... впрочем, не надо реки. Река — это перебор. И без нее уже получается родина. Самая обычная. Такая есть у каждого. Такую вам любой художник на набережной у ЦДХ нарисует задешево. Такую вы ни за что не купите, потому что это китч и лубок вместе, а вы человек со вкусом и у вас дома в гостиной висит в тонкой рамке акварель с видом на набережную Сены у моста Сен-Мишель, удачно купленная в Париже втридорога.

(no subject)

Стал смотреть «Анну Каренину» Шахназарова по мотивам романа Толстого и повести Вересаева. Еще бы «Винни-Пуха» Шахназаров сюда приплел. Конечно, актеры стараются, но у такого режиссера, как Шахназаров можно хоть наизнанку вывернуться, а… Короче говоря, я смог посмотреть только первую серию, а потом плюнул и стал смотреть на Друбич в фильме Соловьева. У Шахназарова получилась не очень художественная самодеятельность в дорогих декорациях. Кстати, о декорациях. В сцене, где Стива, Долли и Анна пьют чай в доме Облонских, на столе стоит ягодный пирог с плетеным верхом. Такие у нас в Москве продают готовые. Видимо Долли посылала за ним прислугу в Ашан. А может купили давно и к чаю открыли. Такие пироги в упаковке долго не сохнут.

(no subject)



Вот такой утюг имеется среди экспонатов Уржумского краеведческого музея. Бородатый старичок на заслонке топки - зеркало русской революции, отлученное от церкви. Нос у Льва Николаевича длиннее, чем был на самом деле для того, чтобы графа удобнее было водить за него при загрузке горячих углей в топку. Вот такой утюг имеется среди экспонатов Уржумского краеведческого музея. Бородатый старичок на заслонке топки - зеркало русской революции, отлученное от церкви. Нос у Льва Николаевича длиннее, чем был на самом деле для того, чтобы графа удобнее было водить за него при загрузке горячих углей в топку. Бывало, доведет он несчастную Софью Андреевну до слез своими капризами и придирками, уйдет она к себе в комнаты, достанет из потайного ящика в комоде такой утюг, велит Агафье или Лукерье принести горячих углей, насыплет их в утюг и сидит, смотрит, смотрит на него, а потом и спросит: "Тепло ли тебе Левушка, тепло ли тебе, Писемский?" Любила она его доводить до белого каления сравнением с Писемским. Еще и поплюет на утюг. Нравилось ей, как он шипит. Делали эти утюги в Верее, но каким-то образом они добрались и до Вятской губернии. Не писал бы «Учение церкви есть теоретически коварная и вредная ложь, практически же – собрание самых грубых суеверий и колдовства…» так его портретом, может, украшали бы самовары или железнодорожные подстаканники или даже благословляли бы молодых. Благословляли же портретом Писемского.

(no subject)



    Бывает такое настроение – ни то, ни се. Чувствуешь себя ни в городе Богданом ни в селе Селифаном. Хочется то ли конституции, то ли севрюжины с хреном, то ли чаю пойти выпить, то ли повеситься. Еще и не пишется, а уже написанное кажется бездарным, дети выросли, жареного и жирного нельзя, а от вареного и постного душу воротит. Думаешь – куплю себе летние брюки. Вот их сестре всегда легчает, когда она купит себе какие-нибудь перчатки, шубу, кольцо и серьги с бриллиантами в тон губной помаде. Может, и нашему брату... И идешь покупать.
    Надо сказать, что рубашки и брюки я всегда покупаю в одном маленьком магазине. Там у меня уже и продавец знакомый. Увидел меня – оживился. Ему жарко, скучно, покупателей нет, а тут можно продать летние брюки. Я на них посмотрел и чувствую – не нужны они мне, но... уже пришел. Нехорошо - человек надеется, ворох этих чертовых брюк вынес. Только что с меня джинсы не снимает, в которых я пришел. Перемерил я пар пять. Ну, думаю, надо уходить. Тошнит меня от брюк. Нет, у нашего брата не то, что у их сестры. Другой, значит, механизм. Тут меня продавец и спрашивает:
    - Если вы не устали от примерок, то я вам еще одни брюки вынесу. Настоящая Германия. Их только шьют в Бангладеш, а дизайн, пуговицы, строчка...
    - Ладно, - отвечаю, - несите. Только уж последние.
Приносит он брюки. И точно – настоящая Германия. Сидят как влитые и цвет прекрасный - карие глаза, песок, осень, волчья степь охота. На такие хорошо арманьяк или херес опрокидывать – пятна и не заметишь. И от этих брюк, доложу я вам, тоже тошнит. Что же, думаю, ему сказать, чтобы уйти и он не обиделся. Скривил я лицо и говорю:
    - Мятые они сильно. Толком и не поймешь, что за ткань. Может, они мнучие как не знаю что, а у них еще и цвет такой не очень рабочий...
И тут он мне:
    - Подождите, пожалуйста, в примерочной пять минут – я вам сейчас брюки отглажу – пойдете домой как...
    И отгладил. И скидку дал в пятьсот рублей. Вот и уйди от него... Пришлось их тут же купить, надеть и убежать от него, пока он мне не продал рубашек в тон брюкам.
    Выскочил я из магазина и чувствую – настроение просто... Не помогли брюки. Решил я пойти в Исторический музей – на выставку, посвященную двухсотлетию Ивана Сергеевича Тургенева. Мне в музее всегда легче – там все давно умерли и это успокаивает. По пути в музей купил летние туфли. Какое там... С таким же успехом мог купить мороженое или леденец на палочке.
    Хожу я, значит, по выставке, смотрю на тургеневские пистолеты, на издания его книг, на фотокопии его писем, на его портреты и вдруг взгляд мой утыкается в портрет розовощекого молодого человека в шитом золотом дипломатическом мундире. Оказалось, что это некто Кривцов Павел Иванович, который ехал однажды с Тургеневым в Рим. Иван Сергеевич его описал в письме брату как раба рассудка и желудка, человека упрямого, профана в художестве а, впрочем, доброго и родного. Служил Павел Иванович в Риме в должности начальника над русскими художниками – пенсионерами Императорской Академии художеств. Как я прочел об этой должности – так мое настроение из серого стало черным и по краям даже обуглилось. Господи, думаю, ведь о такой должности я всю жизнь мечтал. Сидишь себе в какой-нибудь траттории и пишешь в министерство отчет о том, что сегодня был, к примеру, у Александра Иванова и просил его побыстрее заканчивать свою картину, которая, верно, будет готова не раньше чем ко второму пришествию, а заодно и посоветовал изменить масть одной из лошадей с гнедой на вороную. Рядом с белой лучше смотрится вороная, а не гнедая. Как он не видит... Ну, на то и начальник, чтобы подсказать.
    Наверняка эта должность в МИДе до сих пор есть и чей-нибудь сынок, профан в художестве... еще и, поди, недобрый и неродной, живет себе пропиваючи в Риме... А уж каким бы я был начальником художникам... Судил бы не выше сапога, привозил бы им из отпуска домашних солений, настоек...
    Поплелся я домой не то, чтобы убитый горем, но с натертыми новыми туфлями ногами. Купил от тоски арбуз и теперь сижу его ем и запиваю коньяком «Коктебель». Половины арбуза и половины бутылки уже нет, но настроение при этом... Вот я и думаю про себя – большой ведь уже мальчик. И давно большой. Пора бы соображать, что начинать надо с коньяка и тогда не нужно будет покупать брюки, туфли и ходить по выставкам.

(no subject)

Посмотрел «Трех сестер» Грымова и теперь ими болею. Как зашевелилась и ожила чеховская пьеса, когда сестры стали пенсионерками. Текст, как говорит Грымов, на девяносто процентов чеховский, а на десять процентов современный. Очень удачно, надо сказать, вплетены эти десять процентов в текст пьесы. Да и сама пьеса получилась совершенно современной, но в том пошлом смысле, что все теперь ходят с мобильными телефонами, ругаются матом и трахаются уже в первом акте первого действия, а в том, что она про нас сегодняшних. Про то, как мы выросли из тех сестер и стали этими, пожилыми, смертельно уставшими, не научившимися жить. Когда Ирина кричит «Мне шестьдесят лет, и я не хочу работать…»… Нет, я не прослезился, но… Прекрасные актерские работы. Из Суханова, с его совершенно разбойничьим выражением лица, получился отличный Вершинин. И нет этих пошлых декораций «дворянской усадьбы», а есть старая дача, шашлыки в саду и магнитофон с музыкой «Машины времени». Грымов с Чеховым не запанибрата, вовсе нет. Все очень уважительно к чеховскому тексту. После Грымова попробовал смотреть «классический» спектакль МХАТ и не смог – нафталин, нафталин и нафталин. Все засушенные, все манерные, смотреть неловко, и даже удивительный Евстигнеев... не говоря о неудивительной Мирошниченко. И спектакль Волчек, и даже фоменковский… Все играют Чехова, все его боятся, все его почитают, все играют давно умерших людей в давно умершей пьесе. Короче говоря, посмотрите на живых трех сестер. Не пожалеете. Ужасно жаль, что фильм прошел незамеченным. Вот его бы я номинировал на "Оскар". И вообще показал бы всем, чтобы все знали, что мы бедные, но духовные. И пусть Маск подавится своей запущенной ракетой. Им такого кино не снять по "Трем сестрам". Пусть хоть десять ракет запустят.

(no subject)



Взять большое поле и зарастить его без разбору ромашками, васильками, пижмой, пыреем, лебедой и всем, что растет само по себе, а по левому краю пустить сосновый лес, а по правому насыпать деревенских домиков и среди них поставить заброшенную церковь у которой крыша заросла березовой порослью, а через все поле прочертить даже и не дорогу, а колею, еле видную в высокой траве, а в самом центре поля, в колее, застрявшую в грязи старую ржавую «Ниву» и мужика, стоящего рядом с машиной и чешущего под выгоревшей от солнца кепкой затылок, а над мужиком раскинуть небо с облаками, а из одного большого облака построить терем, а в тереме сделать окно, а из окна опустить на поле столб золотого жемчужного света, в котором летают жаворонки, а из облака поменьше пусть идет дождь – теплый и слепой, а река… впрочем, не надо реки. Река – это перебор. И без нее уже получается родина. Самая обычная. Такая есть у каждого. Такую вам любой художник на набережной у ЦДХ нарисует задешево. Такую вы ни за что не купите потому, что это китч и лубок, а вы человек со вкусом и у вас дома в гостиной висит в тонкой рамке акварель с видом на набережную Сены у моста Сен-Мишель, удачно купленная в Париже задешево.

(no subject)



Рассматривая картины художников-наивистов на выставке в московском музее современного искусства я и сам не заметил, как стал в уме рисовать… Такую огромную, маслом на холсте два на три, на которой вся жизнь в бисерных подробностях. В клеймах… к примеру, сцена, где три девицы под моим окном поздно вечером…, а из-за угла дома к ним незаметно подкрадывается жена с чем-то длинным вроде черенка от лопаты. Вот я пишу свое первое стихотворение искусанным до полусмерти карандашом. Передо мной лежит измятый листок бумаги, исписанный кровью, любовью, морковью, бровью, здоровью и коровью. Вот вереница редакторов, стоящая в очереди за моими рукописями. Правда, выглядят они как пленники фараона Тутмоса Третьего, которых он взял в битве с хеттами. Сами виноваты - надо было брать добровольно… Вот издатели, несущие над головами стопки моих полных собраний сочинений на подносах из сверкающего серебра в книжные магазины. Вот продавцы, приплясывающие от нетерпения на порогах своих магазинов. Вот читатели, водящие хоровод вокруг меня и моего только что рожденного романа. Вот роман, еще связанный со мной пуповиной, в которой пульсирует кровь пополам с чернилами, еще переплет на нем не ороговел и торчат суровые нитки из корешка, еще читательницы не успели даже погладить его по мягкой, бурно вздымающейся, первой странице, а к ним уже подкрадывается жена, сжимая в руках… Вот хор критиков, поющих дифирамб моему роману. Вот еще один хор критиков поющих дифирамбы моим рассказам, вот отдельно стоящие критики, поющие дифирамбы моим стихам. Каждому стихотворению в отдельности. Вот критик, стоящий в заднем ряду, по губам которого видно, что он поет совсем не о том, о чем… Вот жена, подкрадывающаяся к нему, сжимая в руках… Вот мой портрет в школьном учебнике по литературе. Вот мальчик, напряженно думающий что же мне пририсовать, потому как борода, усы и курительная трубка у меня уже есть. Вот жена, схватившая за ухо негодника. Вот центр картины, изображающий мой кабинет на опушке леса, под огромным, в два обхвата, дубом с обломанными суками и корой, заросшей старыми болячками. Вот расстеленное на траве одеяло, на котором лежит газетка, на которой лежат яйца, сваренные в крутую, пучок лука, картошка в мундире, полбуханки бородинского хлеба, бутылка рябиновой настойки, два шампура с шашлыком, бутылка кетчупа и совершенно незнакомая, не очень трезвая женщина с крыльями, перепачканными кетчупом, к которой со стороны леса подкрадывается жена, сжимающая в руке… Меня в кабинете нет. В это мгновение я нахожусь далеко отсюда – в мечтах, посреди бушующего океана, на капитанском мостике сорокапушечного фрегата. На мне морская форма, треуголка с золотым галуном и кокардой, на боку кортик для разрезания бумаги и грудь в орденах за каждый роман, в медалях за рассказы и рукава в золотых и серебряных шевронах за стихотворения. Играют волны, ветер свищет и над самой грот-мачтой, мокрая, как мышь, от долетающих брызг, тяжело машет крыльями какая-то незнакомая женщина, а жена сноровисто карабкается вверх по вантам, сжимая в зубах…