Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...


(no subject)

Читаю советскую книгу по истории Болхова некоего Е. Захарика. Книге уж более полувека. Написано там следующее: "Московский священник Лукьянов, побывав в 1711 году в Болхове, так отозвался о его внешнем виде: «Град Болхов стоит на Нугре, на левой стороне на горах красовито; град деревянный ветх уже; церквей каменных есть от малой части; монастырь хорош, от града якобы поприще; рядов много, а дровами сильно довольно". И ссылка дана на Орловские епархиальные ведомости за 1875 год. Не первый год я читаю краеведческие книжки и знаю как ловко краеведы умеют обрывать цитаты на нужном им месте, а потому немедля полез искать Орловские епархиальные ведомости в сети. Слава Богу, они оцифрованы. Открываю нужный номер и на нужной странице читаю после слова "довольно" следующее: "люди в нем невежи, искусу нет ни у мужеска полу, ни у женска, не как Калуга или Белев – своемеры дулепы". Орловские епархиальные ведомости дают ссылку на первоисточник – журнал "Русский архив" за 1863 год, в котором была напечатана рукопись "Путешествие в Святую землю священника Иоанна Лукьянова в 1711 году", полученная редакцией Русского архива от С.А. Соболевского. Последний получил ее из Орла в 1833 году. Залез я и в "Русский архив". В примечаниях к "Путешествию" написано, что "Дулёбый во Владимирской и Рязанской губ. значит косой, разноглазый". Иоанн Лукьянов был, наверное, очень востроглаз, поскольку пробыл он в Болхове всего день и успел заметить очень многое, включая отсутствие вкуса у жителей обоего пола и косоглазие. Обидно, что и говорить. Про жителей соседнего (рукой подать) Белева сказано : "В Белеве люди зело доброхотны, люд зело здоров и румян, мужеск пол и женск зело крупен и поклончив".

(no subject)

В одной краеведческой, еще советских времен, книжке по истории Болхова, что деревянные башни средневековых русских крепостей обкладывали свежим дерном, чтобы предохранить их от пожара. Со стороны крепость, обложенная свежим дерном, смотрелась, наверное, как жилище хоббита, но как свежий дерн прикрепляли к стенам башни, чтобы он не сваливался? Как долго он был свежим, пусть и с учетом дождливых дней? Где взять столько дерна? Такое под силу только Собянину. Он на московские газоны столько уложил свежего и несвежего дерна, что хватило бы на сотню крепостей. И все же. Вдруг кто-нибудь знает что-то об этой средневековой технологии?

(no subject)

Афиша. Сево 11 мая 1828 году в Сурьянино Болховского уезду Сево числа опосля обеду по особливому сказу крепосными людьми прапорщика Алексея Денисовичя, совмесно с крепосными брата ево Маера Петра Денисовича при участии духовнаво хора Александры Денисовны Юрасовских на домовом театре Сурьянинском представлен будет: «Разбойники Средиземного моря или благодетельный алжирец» большой пантомимной балет в 3х действиях, соч. Г. Глушковского, с сражениями, маршами и великолепным спектаклем. Сия пиэса имеет роли наполненныя отменною приятностью и полным удовольством почему на санкт-петербургских и московских театрах часто играна и завсегда благосклонно публикою принимаема была. Особливо хороши: наружная часть замка Бей, пожар и сражения. Музыка г. Шольца, в коей Васильев, бывший крепосной человек графа Каменского играть будет на скрипке соло соч. Шольца; танцовать будут (вершить прышки, именуемые антраша) в балете: Антонов Васька, Хромина Васютка и Зюрина Донька втроем (pas de trois); Картавая Аниска – соло; Антонов Васька, Родин Филька, Зюрин Захарка и Демин Ванька вчетвером (pas de quatre); Зюрин Захарка, Петров Сидорка, Хромин Карпушка втроем (pas de trois); Хромина Васютка и Зюрина Донька вдвоем (pas de deux). Засим дано будет «Ярмарка в Бердичеве или Завербованой жит». Препотешной разнохарактерной, комической пантомимной дивертисман, с принадлежащим к оному разными танцами, ариями, мазуркою, русскими, тирольскими, камаринскими, литовскими, казацкими и жидовскими плясками, за сим крепосной Петра Денисовичя Юрасовского Тришка Барков на глазах у всех проделает следующие удивительные штуки: в дутку уткой закричит, в ту же дутку как на музыке играть будет, бросив дутку пустым ртом соловьем засвищет, заиграет бытто на свирели, забрешет по собачьи, кошкой замяучит, медведем заревет, коровой и телком замычит, курицей закудахчет, петухом запоет и заквохчет, как ребенок заплачет, как подшибленная собака завизжжит, голодным волком завоет, словно голубь и совою кричать приметца. Две дутки в рот положет и на них сразу играть будет, тарелкою на палке, а сею последнею уставя в свой нос – крутить будет, из зубов шляпу вверх подкинет и сразу ее без рук на голову наденет, палкой артикулы делать будет бытто мажор, палку на палке держать будет и прочее сему подобное проделает. В заключение горящую паклю голым ртом есть приметца и при сем ужасном фокусе не только рта не испортит, в чем любопытной опосля убедитца легко может, но и груснаго вида не выкажет. За сим расскажет несколько прекуриозных разсказов из разных сочинений наполненных отменными выдершками, а в заключение всего: духовной хор крепосных людей Алекасандры Денисовны Юрасовской исполнит несколько партикулярных песен и припевов за сим уважаемые гости с фамилиями своими почтительнейше просютца к ужыну в сат в конец липовой алеи, туды, где в сваем месте стоит аранжирея.

Алексей Денисович Юрасовский
Маер Петр Денисович Юрасовский

Цит. по: Труды Орловской ученой архивной комиссии за 1901 и 1902 гг.

(no subject)

В 1787 году дворяне Орловского наместничества добровольно и с охотой собирали деньги на организацию проезда Екатерины Алексеевны через их владения. Понятное дело, планировалось исправить дороги, устроить триумфальные арки, увитые цветами, пирамиды при въездах в города и фейерверки. Вот что писал по поводу сбора денег правитель Орловского наместничества Семен Александрович Неплюев предводителю дворянства Малоархангельского уезда: «Милостивый государь мой, Федор Яковлевич. По случаю вожделеннейшего прибытия в Орел сей весной ея императорского величества, нужно будет всем дворянством изъявить свое признание к столь знаменитому случаю… Сбор также для триумфальных ворот, положенный гг. предводителями, по поводу предложения, сделанного от г. Предводителя, - по пятисот рублей с округи, благоуспешно довольно продолжается и хотя доходит до моего сведения, что некоторые из дворян сих денег дать не желают, а как сие не более двух копеек с души, то я и не могу дать сему веры; однако-же, при сем случае советую вам никого к тому не принуждать, а только отобрать деньги или отзыв – кто не хочет давать тех денег4 ибо в таковом сборе отнюдь принуждения быть не должно, там, где подданные изъявляют свое усердие государю. Чувство сие столь почтенно, что ему должно дать полную свободу, ибо, хотя я удостоверяясь на положение гг. предводителей, подрядил и строя все к тому нужное чести губернии и дворянства; но если бы сих денег по недачи некоторых и не достало, то я лучше захочу добавить то своими… нежели кого-либо принуждать к даче такой безделицы, как сей сбор между нами, дворянами, положен. Но только при сем предписываю вам иметь список всем тем, которые не согласились на сию дачу, дабы я, быв начальником, мог свидетельствовать усердие и поднесть список только о тех, которые участвовали в том и отметить в другом тех, которые не имели сего желания. Сие и вам будет нужно, равно и последователям вашим, чтобы ведать усердствующих и отличить их…»

Цит. по: "Императрица Екатерина Вторая в Орловской губернии. Очерк." Орел. 1896 год.

(no subject)



    Если бы я был Горький, а, точнее, Павленков, то придумал бы серию книг под общим названием «Жизнь незамечательных людей». Про разных людей, которые хотели стать знаменитыми, но не стали. Проще говоря, про неудачников. Это были бы, скорее всего, провинциалы. В провинции куда проще стать неудачником, чем в большом городе. Задохнуться от тоски, от лени, от пыли на кухонных занавесках в цветочек. В столицах ты купишь в кредит машину, возьмешь в ипотеку айфон и все – ты уже не неудачник, ты как все. Звездное небо надо головой не смотрит на тебя с укоризной. Да и оно тебя не удивляет, и ты перед ним не благоговеешь. Ты вообще на него не смотришь – ты смотришь в айфон, поскольку в нем есть ответы на все вопросы. Даже на те, которые ты давно перестал себе задавать.
    Другое дело в провинции. Станешь пропалывать в своем огороде какую-нибудь бесконечную грядку с морковкой и все думаешь, думаешь о том зачем ты, куда ты, каков был Его замысел относительно тебя и какого, спрашивается… все вышло именно так, а не иначе, хотя могло и должно было выйти совсем по-другому. Так и хочется эту морковную грядку обмотать вокруг шеи и на ней удавиться.
Возьмем, к примеру, человека, который мечтал стать знаменитым археологом. Давно мечтал. Еще в советские времена. В Московский университет на истфак с тем свидетельством о рождении, что у него было, не брали, но в архивный институт он смог поступить. Учился, ходил в студенческое то ли археологическое то ли археографическое общество, ездил на практику то ли в Херсонес на раскопки то ли в Центральный государственный архив древних актов и даже привез на память то ли обломок ручки глиняной греческой амфоры то ли тайно насобирал в коробочку архивной пыли шестнадцатого века с редкого издания Четьих-Миней времен Ивана Грозного. После института хотел остаться в аспирантуре, но тогда еще нужна была прописка, а ее без работы не давали, а работу не давали без прописки. Пытался он устроиться дворником, чтобы по нечетным дням… или истопником… или сторожем… Короче говоря, так и поехал по распределению то ли в Уржум, то ли в Пучеж. Вместе с коробочкой или с обломком ручки глиняной амфоры, аккуратно завернутой в носки. Ну, а в Хвалынске или в Урюпинске стал работать в городском архиве, женился, обзавелся домом, дровяным сараем, баней и кроликами, но… археология, которая какое-то время была в ремиссии, проснулась где-то глубоко внутри и тоненько, но невыносимо заныла.
    Поначалу организовал при той средней школе, что была рядом с его домом, археологический кружок из детишек пятых и шестых классов и ходил с ними по окрестным полям и оврагам с лопатами, детскими железными совками и ситами для просеивания земли. Поехать в Херсонес на раскопки он уже не мог – жена и кролики не отпускали. Копался у себя на огороде. Нашел старинную костяную пуговицу с полусгнившим обрывком бязевых подштанников, позеленевшую екатерининскую медную копейку и чей-то зубной протез, невесть как оказавшийся у него на картофельной грядке. Жена… Жена кричала ему обидное. Ты не Шлиман, ты шлимазл… Как он умудрился в Галиче или в Ардатове найти жену, которая знала, что означают два этих слова – понятия не имею. Видимо потому, что был неудачником.
    В свободное время он писал статьи на темы кто мы, куда мы, откуда есть пошла, но все никак не придет и посылал их поначалу в разные солидные исторические журналы вроде «Вестника древней истории», «Исторического архива» или «Вопросов медиевистики». Их возвращали. Хорошо, если без издевательских комментариев или советов, что почитать, прежде чем писать на такие темы. Мало-помалу от вопросов глобальных перешел он к частным и стал писать историю своего райцентра, решив, что в ней он как в капле воды… Поначалу на основе архивных документов, которые у него всегда под боком. Даже ездил за свой счет в областной архив, чтобы копаться там в купчих и закладных времен Екатерины Алексеевны или Александра Первого. Нашел там никем не виданный обрывок из дозорной книги, составленной в царствование Алексея Михайловича с описью городских выпасов и рыбных ловель. Правда, ему скоро надоедало писать скучную, бесцветную и пыльную историю захолустного уездного городка и он начал вставлять в нее выдуманных из головы городничих, купцов, промышленников и разбойников. Мало того, он этим выдуманным персонажам вкладывал в карманы выдуманных камзолов, кафтанов и зипунов выдуманные документы, которые сам же и сочинял во множестве. К примеру, городничему времен Екатерины Великой секунд-майору Федору Карловичу фон Циллергуту приписал командировочный роман с императрицей. То есть сам Федор Карлович ни в какую командировку не ездил, а сидел сиднем в своем то ли Васильсурске то ли в Болхове, а в командировке была Екатерина Алексеевна, которая, проплывая по Волге из Твери в Симбирск, залюбовалась статным видом городничего, отдававшего ей честь… Ну, не важно, где и как он ей ее отдавал, но наш краевед утверждал, что в городском архиве осталась lettre d'amour к городничему, написанная рукой Государыни, в подлинности которой сомневаться не приходится, поскольку она написана с ошибками, которыми так любила уснащать свои записки императрица.
    И это не все. Нашелся в архиве документ, по которому выходило, что прототип всем известного Павла Ивановича Чичикова в самом начале своей, так сказать, карьеры, проживал в этом самом то ли Моршанске то ли Веневе. Там ходил он в городское училище, там начинал служить в казенной палате и там чуть не женился на дочери старого повытчика. Документ этот был дневник дочери повытчика, так и оставшейся в девицах. Уж такое там было написано про Павла Ивановича, про город и даже про Гоголя, и с такими пикантными подробностями про Николая Васильевича, который все эти сведения из глупой и несчастной девицы разными хитростями выуживал, что не только местные краеведы взбудоражились, но даже из самой Москвы собиралась приехать комиссия из Академии Наук из Института русской литературы во главе с каким-то академиком. В довершение ко всему хвастал наш герой, что нашел копейку, которую Чичикову завещал беречь его папаша и даже показывал ее своим друзьям.
    Может, оно бы и обошлось, но все эти истории с обширными цитатами из выдуманных документов публиковались в районной газете, редактор которой был закадычным другом и, что уж тут скрывать, собутыльником нашего героя. Теперь уж не узнать, но может статься, что все эти истории и сочиняли они вместе с редактором за бутылкой портвейна или водки, поскольку редактор районной газеты был тоже человеком незамечательным. Хотел он стать знаменитым писателем и в детстве подавал к этом надежды довольно больших размеров, печатаясь в «Пионерской правде», в журнале «Костер». Впрочем, это уже другая история, как любят писать начинающие писатели в конце своих рассказов, повестей и романов.

(no subject)



Вчерашней ночью смотрел до тошноты советский телеспектакль театра на Малой Бронной «Равняется по площади четырем Франциям». Зачем смотрел? Не знаю. Чистой воды мазохизм. Я ведь совсем не скучаю по советскому прошлому. Поставил спектакль Леонид Броневой и еще кто-то. В восемьдесят шестом году вышел спектакль, а самой пьесе, написанной драматургом Мишариным (умер и забыт навсегда) на два года больше. Сам Броневой и играл главную роль – первого секретаря какого-то северного крайкома партии. Это при его-то ненависти к Софье Власьевне. Все слова в этой пьесе суконные, из самого дешевого, траченного советской молью, сукна. Все картонное. В море терпит бедствие сухогруз с оборудованием для нового порта, а крайком партии решает подавать экипажу сигнал SOS или бороться до конца за живучесть судна. За кадром крайкому помогает Москва. На этом фоне собачатся между собой члены бюро крайкома – первые, вторые и третьи. Тут же начальник порта, грузин Руруа, которого играет, конечно, еврей - Григорий Лямпе (помните физика Рунге в «17 мгновениях весны»? это он). Идет непримиримая борьба старого и отжившего с новым и прогрессивным. Старое, которое играет прекрасный актер Леонид Волков, не хочет давать дорогу молодому. У всех членов бюро на лацканах пиджаков – депутатские значки, а у одной женщины – звезда Героя Социалистического труда. Она из портовых крановщиц. Стараются все изо всех сил и выходит страшное, унылое говно, покрытое зеленой советской плесенью. Смотришь – и точно дышишь газом, который поднимается со дна черного болота. Вся пьеса – это разговоры в комнате заседаний под большим портретом Ленина. Да, чуть не забыл. Директор судоремонтного завода, которого обвиняют в том, что он плохо отремонтировал тонущий теперь сухогруз, оправдывается тем, что в Ленинградскую блокаду читал произведения Ленина, которые его и спасли. Броневой тоже расхаживает под портретом вождя и рассказывает о том, каким картавый был гениальным руководителем. А на площади в это время волнуется народ, у которого на сухогрузе «Челюскинец» родственники. У Броневого там племянница, которая ему как дочь. У них с женой своих детей нет. В конце пьесы секретарь крайкома выходит на площадь, чтобы их успокоить и умирает там от разрыва сердца. А сухогруз спасется. Потушит пожар в машинном отделении, запустит двигатель и поплывет домой. К чему я это все рассказал… К тому, что никак не могу это развидеть. Присоединяйтесь. Этот спектакль есть на ютьюбе. Для тех, кому в ноябре не так плохо как хотелось бы.

(no subject)



Из собрания Гороховецкого историко-архитектурного музея. Икона-барельеф "Благовещение". XVIII век.

(no subject)

Мальчики и примкнувшие к ним девочки! Все вы в детстве искали клады. Что вы надеялись в этих кладах найти, кроме золота и бриллиантов? Старинное оружие, рецепт приготовления борща, написанный собственноручно Марией Стюарт перед казнью, волшебную палочку, философский камень, древнеегипетские папирусы, пиратские карты, пятый и шестой элементы… Вы сейчас продолжаете это делать? Хотя бы мысленно?

(no subject)



    Если в стихотворении Бродского «Дидона и Эней» взять вторую и третью строчки, там, где «а для нее весь мир кончался краем его широкой греческой туники» и вывернуть наизнанку, то получится как раз ̶Л̶и̶л̶я̶ ̶Б̶р̶и̶к̶ Жозефина Богарне – женщина, для которой собственные удовольствия были всегда на первом месте. На том самом месте, которое Бонапарт называл в письмах к Жозефине «маленькой кузиной» и всегда этому месту желал благоразумия. Какое там… Его жена, которую он поначалу так любил, больше всего на свете любила статных мужчин, пирог с яблоками и имя Роланд. Ну, насчет пирога с яблоками и имени Роланд утверждать наверное нельзя, а вот статных мужчин… и деньги. С кем она только не… По-русски говоря, это называется, блядки, но не стану употреблять этого слова, поскольку речь идет о жене Цезаря, которая была в подозрениях по самое… ну, вам, как говорится, по пояс будет. Ее в браке с Наполеоном поначалу все устраивало – муж постоянно воюет где-то далеко и вернуться из командировки мгновенно не может, а она… и с виконтом де Баррасом, и с его адьютантом, и с Ипполитом Шарлем и с… список этих кобелей не прочесть и до середины. И этом при том, что Наполеон усыновил ее детей и постоянно платил ее огромные долги. В умении швырять деньгами направо и налево этой с̶у̶ч̶к̶е̶ ̶к̶р̶а̶ш̶е̶н̶о̶й̶ женщине не было равных. А эта разыгранная как по нотам истерика и обморок когда Бонапарт объявил ей о предстоящем разводе.
    «Тридцатого октября, после обеда, император объявил, что «Акт отвержения» будет прочитан и подписан 15 декабря – через тринадцать дней после пятой годовщины коронации.
    И тут Жозефина дала волю слезам и крикам. Истерика перешла в исступленный вой, а исступленный вой – в истерику. На шум в комнату вбежал Боссе. Жозефина распростерлась на полу. Наполеон склонился над ней. Император сделал Боссе знак, и они вдвоем принялись поднимать затихшую в беспамятстве Жозефину. Когда они несли Жозефину по внутренней лестнице (один поддерживал тело за талию, другой – за ноги) в собственные покои императрицы, та голосом, похожим на дуновение ветерка, шепнула Боссе: «Вы сжимаете меня слишком крепко». Боссе, вспоминавший об этом через десять лет и сохранивший тогдашнее изумление, замечает: «Я понял, что мне нечего опасаться за ее здоровье и что она ни на секунду не теряла сознания».
    И письма Бонапарта своей жене… Каждое из которых в первые годы их не очень совместной кончалось «Тысяча приветов и любовный поцелуй. Всецело твой…» а потом все суше и суше и наконец «Прощай, мой друг». Мало ему было одного Ватерлоо. Не то, чтобы я был сентиментален, но… «И капают горькие слезы из глаз на холодный песок…». Короче говоря, что я вам пересказываю то, что пересказать невозможно. Читайте книгу Гектора Флейшмана.
Редкий случай, когда книга должна быть бумажной. Она не для чтения на бегу, в метро или за завтраком. Тут нужно кресло, рюмка хереса или портвейна, чай и крошечный эклер, а дамам еще и кружевной платок, что прижать к уголку глаза, когда он увлажнится