Category: кино

Category was added automatically. Read all entries about "кино".

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...


(no subject)



В Москве я живу в общей сложности лет двадцать. Полюбить ее так и не смог, но притерпелся. Она хорошая, может, и очень, но не моя. Я даже могу обидеться, когда говорят плохо о москвичах, но… как был провинциалом – так и остался. Не люблю я больших домов и широких проспектов. Я, кстати, и деревню не жалую. Для меня рай – это маленький уездный или вовсе заштатный городок. Неширокие улицы и совсем маленькие переулки, кое-где поросшие травой, многочисленные тропинки, небольшие частные домики, старые двух и трехэтажные довоенные или купеческие дома, палисадники, пионы, георгины, река, от которой по вечерам тянет свежестью, плотва и уклейки, которых вывесили вялиться на бечевках во дворах, кошки, которые ходят сами по себе или сидят на заборах, высматривая как бы украсть рыбу, люди на скамеечках перед домами, тихие бесконечные разговоры, которые можно оборвать в любом месте и начать с того же места хоть через неделю, шашлычные дымки из-за заборов, дети играющие в казаков-разбойников, катающиеся на трехколесных велосипедах, бегающие наперегонки с собаками, маленький кинотеатр, в котором показывают только комедии шестидесятых годов, запах свежеиспеченного хлеба, которым пахнет из городской пекарни, старое, заросшее бузиной, кладбище с замшелыми и позеленевшими мраморными надгробиями, привидениями и каменной часовней времен Алексея Михайловича, в которой по ночам кто-то страшно шуршит, трагически шепчет и невыносимо жалобно стонет. И непременно краеведческий музей, расположенный в старинном купеческом или дворянском особняке. Стены в нем толстые - все подоконники можно уставить цветочными горшками и утро начинать с того, чтобы поливать герани с фикусами и монстеры с традесканциями отстоявшейся водой из большой позеленевшей изнутри пластиковой бутылки. Чтобы на рабочем столе никаких компьютеров, а только чернильный прибор, стопки книг и рукописей, чтобы в книгах бумажные закладки, которые перекладывать каждое утро на новые места, чтобы каждое утро подчеркивать остро отточенным карандашом новые места, а старые стирать. И каждое утро писать себе новые напоминания на цветных бумажках и разбрасывать их по всему кабинету. Много лет сочинять многотомную историю этого городка. В самых мельчайших подробностях. Одно описание платья жены первого городничего пусть занимает целую страницу, а то и две. Может быть даже написать отдельную статью об этом платье, о цветочных гирляндах, которыми расшита атласная юбка, о батистовых ангажантах, о меховой выпушке, о воланах и отправить ее в «Вестник второй половины восемнадцатого века» или отыскать в запасниках музея старинную карту из бересты, на которой красным крестиком отмечен клад из золотых арабских динаров, который зарыли в этих местах разбойники Емельки Пугачева, когда отступали и разбегались под натиском правительственных войск, или нарисовать план разрушенного дома, в котором родился Павел Иванович Чичиков или останавливался Гоголь, когда плыл из Петербурга в Рим на пакетботе «Святой Петр», найти в этом доме обрывок письма Виссариона Григорьевича к Николаю Васильевичу или к Павлу Ивановичу или к ним обоим с тремя тщательно зачеркнутыми словами, или … ничего этого не делать, а просто смотреть в окно на копошащихся в пыли кур, на щенка, играющего со старым рваным ботинком, повторять про себя «В Москву, в Москву, в Москву!» и никогда в нее не уезжать.

(no subject)



     По музею-квартире Алексея Толстого, что на Спиридоновке, я бродил точно известная категория граждан, описанная Ильфом и Петровым в «Двенадцати стульях». Уж не знаю почему, но о самом писателе, о его жизни и, тем более, произведениях мне совершенно не думалось. Я скользил взглядом по портретам изящных дам и мужчин, развешанных по стенам, по книжным шкафам, в которых стояли редкие старинные книги, по фарфоровым и бронзовым безделушкам, по львиным головам на ручках изящных кресел и думал «Эх! Люди жили!». В столовой… Признаюсь, что и в столовой я думал о том, что ел Толстой на обед и сколько бы это стоило при теперешней дороговизне. Только один экспонат вызвал у меня интерес - изящная старинная лампа с абажуром из расписного китайского шелка, на котором изображен инженер Петр Петрович Гарин, разрушающий смертоносным лучом своего гиперболоида германские анилиновые заводы. Лампа очень старая – начала девятнадцатого века, с тремя подсвечниками, а абажур гораздо моложе. Его, как рассказал экскурсовод, взамен старого, полуистлевшего и прогоревшего, расписали в середине тридцатых годов по заказу «красного графа». Я слушал экскурсовода и представлял, как пламя трех свечей мечется внутри абажура… Collapse )

(no subject)

Земля еще холодная, сырая и налипает на лопату огромными комьями. Грядки копать рано, полоть нечего, поскольку сорняки еще не выросли, сажать нельзя даже редиску так как еще не проснулась редисочная муха, которая будет в нее откладывать свои яйца, а потому дачник, нетерпение которого достигло предела и даже перешло через него, теперь, чтобы хоть как-то успокоиться, без конца точит лопаты, тяпки и секаторы до хирургической остроты, выпрямляет, пломбирует и протезирует погнутые и поломанные в прошлом году зубья грабель и три раза в день специальным высокоточным садовым микрометром проверяет – насколько подросла рассада. По утрам он вместо зарядки стоит хотя бы несколько минут, согнувшись в пояснице, шевелит пальцами у пола или делает копательные движения руками и энергично топает правой ногой. Многочисленные картонные и пластмассовые стаканчики и ящички с рассадой он расставляет на большом столе, как Чапаев расставлял перед боем картофелины в известном фильме и сам себя в сотый раз спрашивает – где он должен находиться во время высадки помидоров и перцев в теплицы? Впереди с лопатой наголо или на командном пункте у бочки с разведенным куриным навозом?

(no subject)

Посмотрел «Трех сестер» Грымова и теперь ими болею. Как зашевелилась и ожила чеховская пьеса, когда сестры стали пенсионерками. Текст, как говорит Грымов, на девяносто процентов чеховский, а на десять процентов современный. Очень удачно, надо сказать, вплетены эти десять процентов в текст пьесы. Да и сама пьеса получилась совершенно современной, но в том пошлом смысле, что все теперь ходят с мобильными телефонами, ругаются матом и трахаются уже в первом акте первого действия, а в том, что она про нас сегодняшних. Про то, как мы выросли из тех сестер и стали этими, пожилыми, смертельно уставшими, не научившимися жить. Когда Ирина кричит «Мне шестьдесят лет, и я не хочу работать…»… Нет, я не прослезился, но… Прекрасные актерские работы. Из Суханова, с его совершенно разбойничьим выражением лица, получился отличный Вершинин. И нет этих пошлых декораций «дворянской усадьбы», а есть старая дача, шашлыки в саду и магнитофон с музыкой «Машины времени». Грымов с Чеховым не запанибрата, вовсе нет. Все очень уважительно к чеховскому тексту. После Грымова попробовал смотреть «классический» спектакль МХАТ и не смог – нафталин, нафталин и нафталин. Все засушенные, все манерные, смотреть неловко, и даже удивительный Евстигнеев... не говоря о неудивительной Мирошниченко. И спектакль Волчек, и даже фоменковский… Все играют Чехова, все его боятся, все его почитают, все играют давно умерших людей в давно умершей пьесе. Короче говоря, посмотрите на живых трех сестер. Не пожалеете. Ужасно жаль, что фильм прошел незамеченным. Вот его бы я номинировал на "Оскар". И вообще показал бы всем, чтобы все знали, что мы бедные, но духовные. И пусть Маск подавится своей запущенной ракетой. Им такого кино не снять по "Трем сестрам". Пусть хоть десять ракет запустят.

(no subject)

Прочел роман Джона Уильямса «Стоунер». Поначалу читал его буквально с упоением, а под конец упоение растерял, но все равно не без удовольствия. Хороший человеческий роман об обычных человеческих людях. Его особенно приятно читать, после того, как начитаешься книг о тридцать седьмом годе, об ужасах сталинских лагерей, о чудовищной войне и обо всем том, что люди обычно видят лишь в кошмарных снах, а люди вроде нас в этом живут. Рядовая, в сущности, судьба американского профессора филологии, живущего в маленьком университетском городке в штате Миссисипи. Никакой ядерной физики, никакой химии, никаких эпохальных открытий – только английская поэзия Ренессанса, только неторопливое и кропотливое изучение влияния на эту поэзию античной традиции. Где-то вдали, за стенами университета бушует первая мировая, потом вторая, а внутри… Так будут жить в раю, когда не останется ни одного вопроса «как» и перед человеком будет стоять только один вопрос «зачем». Я всю жизнь мечтал жить такой жизнью, пока однажды мне не пришлось ей пожить какое-то время в Америке. Приходишь на работу, а у тебя все для нее есть и того, что нет привезут по первому требованию – буквально завтра. И быт устроен. И в магазине есть все. И никому нет дела до того, что ты говоришь и, тем более, думаешь и пишешь. И вдруг выясняется, что вопрос «зачем» куда серьезнее, чем казался во время каждодневного решения бесчисленных вопросов «как». И решается он, если вообще решается, совершенно по-другому… Впрочем, я отвлекся. Если честно, то герой романа мне чем-то напомнил Женю Лукашина из набившего всем оскомину фильма. Хороший, милый, но… Нет, он честно преподает эту самую филологию всю сознательную жизнь, но с наукой как-то не заладилось, с женой тоже, любовь, которая одна на всю жизнь, он не то, чтобы предал, но… так получилось. Вот только на гитаре не играет и не поет если у вас нету тети. Я думаю, что если бы Рязанов снял по этому роману кино, то его бы тоже смотрели сто лет подряд, а потом и еще столько же. Особенно женщины. Посмотрят, посмотрят, смахнут слезу и снова нарезать оливье. Впрочем, нет. Стоунер, скорее Бузыкин из «Осеннего марафона», чем Лукашин. Правда, у Данелии получился бы фильм интереснее романа и не женские, но скупые мужские слезы… Короче говоря, этот роман имеет смысл прочесть, чтобы потом самому влезть в шкуру главного героя, подойти к зеркалу, смотреть на себя и думать... Я сам, кстати, закончил читать роман еще вчера, а до сих пор из этой шкуры никак не вылезу, хотя давно пора идти в магазин за продуктами.

(no subject)

В челобитной Ивану Грозному жители вятских городов писали что «…на посаде в станах и волостях многие села и деревни разбойники разбивают, и животы ваши губят, и крадут и убивают людей до смерти; а иные многие люди у вас1 в городе и на посаде разбойников у себя держат… а ко иным людям разбойники приезжают и разбойную рухлядь к ним привозят». Царь меры принял – дал вятским городам специальную губную грамоту, по которой можно было для ведения разбойных дел выбирать от трех до четырех особых земских голов из числа тех, что «грамоте умеют и пригожи», а тем головам помогать должны старосты, десятские и «лучшие люди». И эти самые головы имели право делать обыски, при дознании бить кнутом и казнить разбойников. К чему я это все... К тому, что умели тогда писать челобитные - и «животы ваши», и «у вас в городе». Теперь написали бы «животы наши» и «у нас в городе». Вроде бы и разница всего в одной букве, а результат от челобитных тогдашних и нынешних совершенно разный.

(no subject)



Перед сном перечитывал «Анну Каренину» и решил, что Толстой – холодный препаратор чувств своих героев. Все-то он раскладывает по полочкам – каждый чих Вронского или Каренина, каждую слезинку Анны. Всему-то у него есть правильное и психологически точное объяснение. Анна рыдает после объяснения с мужем и знает то, знает другое, чувствует третье и даже четвертое… Точно читаешь ты не роман, а медицинское заключение, составленное Толстым. Со всем тем, проснувшись утром, я вдруг с ужасом подумал: «Аня беременна и все рассказала мужу! Что делать?! Выходить в отставку? Готовиться к дуэли с Карениным? Увозить ее к маме? Господи, ну почему как раз сейчас нет денег даже до получки…» – и только после того, как жена велела немедленно вставать, умываться и идти есть остывающую овсяную кашу, меня отпустило и даже стало казаться, что все образуется, как говаривал камердинер Степана Аркадьича Облонского.Collapse )

(no subject)



     По музею-квартире Алексея Толстого, что на Спиридоновке, я бродил точно известная категория граждан, описанная Ильфом и Петровым в «Двенадцати стульях». Уж не знаю почему, но о самом писателе, о его жизни и, тем более, произведениях мне совершенно не думалось. Я скользил взглядом по портретам изящных дам и мужчин, развешанных по стенам, по книжным шкафам, в которых стояли редкие старинные книги, по фарфоровым и бронзовым безделушкам, по львиным головам на ручках изящных кресел и думал «Эх! Люди жили!». В столовой… Признаюсь, что и в столовой я думал о том, что ел Толстой на обед и сколько бы это стоило при теперешней дороговизне. Только один экспонат вызвал у меня интерес - изящная старинная лампа с абажуром из расписного китайского шелка, на котором изображен инженер Петр Петрович Гарин, разрушающий смертоносным лучом своего гиперболоида германские анилиновые заводы. Лампа очень старая – начала девятнадцатого века, с тремя подсвечниками, а абажур гораздо моложе. Его, как рассказал экскурсовод, взамен старого, полуистлевшего и прогоревшего, расписали в середине тридцатых годов по заказу «красного графа». Я слушал экскурсовода и представлял, как пламя трех свечей мечется внутри абажура… Collapse )