Category: кино

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...

(no subject)



     По музею-квартире Алексея Толстого, что на Спиридоновке, я бродил точно известная категория граждан, описанная Ильфом и Петровым в «Двенадцати стульях». Уж не знаю почему, но о самом писателе, о его жизни и, тем более, произведениях мне совершенно не думалось. Я скользил взглядом по портретам изящных дам и мужчин, развешанных по стенам, по книжным шкафам, в которых стояли редкие старинные книги, по фарфоровым и бронзовым безделушкам, по львиным головам на ручках изящных кресел и думал «Эх! Люди жили!». В столовой… Признаюсь, что и в столовой я думал о том, что ел Толстой на обед и сколько бы это стоило при теперешней дороговизне. Только один экспонат вызвал у меня интерес - изящная старинная лампа с абажуром из расписного китайского шелка, на котором изображен инженер Петр Петрович Гарин, разрушающий смертоносным лучом своего гиперболоида германские анилиновые заводы. Лампа очень старая – начала девятнадцатого века, с тремя подсвечниками, а абажур гораздо моложе. Его, как рассказал экскурсовод, взамен старого, полуистлевшего и прогоревшего, расписали в середине тридцатых годов по заказу «красного графа». Я слушал экскурсовода и представлял, как пламя трех свечей мечется внутри абажура… Collapse )

(no subject)



Перед сном перечитывал «Анну Каренину» и решил, что Толстой – холодный препаратор чувств своих героев. Все-то он раскладывает по полочкам – каждый чих Вронского или Каренина, каждую слезинку Анны. Всему-то у него есть правильное и психологически точное объяснение. Анна рыдает после объяснения с мужем и знает то, знает другое, чувствует третье и даже четвертое… Точно читаешь ты не роман, а медицинское заключение, составленное Толстым. Со всем тем, проснувшись утром, я вдруг с ужасом подумал: «Аня беременна и все рассказала мужу! Что делать?! Выходить в отставку? Готовиться к дуэли с Карениным? Увозить ее к маме? Господи, ну почему как раз сейчас нет денег даже до получки…» – и только после того, как жена велела немедленно вставать, умываться и идти есть остывающую овсяную кашу, меня отпустило и даже стало казаться, что все образуется, как говаривал камердинер Степана Аркадьича Облонского.Collapse )

(no subject)



     По музею-квартире Алексея Толстого, что на Спиридоновке, я бродил точно известная категория граждан, описанная Ильфом и Петровым в «Двенадцати стульях». Уж не знаю почему, но о самом писателе, о его жизни и, тем более, произведениях мне совершенно не думалось. Я скользил взглядом по портретам изящных дам и мужчин, развешанных по стенам, по книжным шкафам, в которых стояли редкие старинные книги, по фарфоровым и бронзовым безделушкам, по львиным головам на ручках изящных кресел и думал «Эх! Люди жили!». В столовой… Признаюсь, что и в столовой я думал о том, что ел Толстой на обед и сколько бы это стоило при теперешней дороговизне. Только один экспонат вызвал у меня интерес - изящная старинная лампа с абажуром из расписного китайского шелка, на котором изображен инженер Петр Петрович Гарин, разрушающий смертоносным лучом своего гиперболоида германские анилиновые заводы. Лампа очень старая – начала девятнадцатого века, с тремя подсвечниками, а абажур гораздо моложе. Его, как рассказал экскурсовод, взамен старого, полуистлевшего и прогоревшего, расписали в середине тридцатых годов по заказу «красного графа». Я слушал экскурсовода и представлял, как пламя трех свечей мечется внутри абажура… Collapse )

(no subject)



Культурным открытием прошлого года для меня лично стал мультфильм Миши Алдашина «Рождество». Стыдно, конечно, что я его до сих пор не видел, но уж как стал смотреть, то посмотрел раз пять кряду. Смотрел и никак не мог отделаться от какой-то детской и дурацкой мысли, что все именно так и было, а тот момент, где Мария, купая новорожденного Иисуса, напевает аллегретто из Седьмой симфонии Бетховена… Тут, наверное, критик сказал бы много умных и красивых слов, а я скажу простыми неуклюжими словами зрителя – трогает до слез. Сначала-то я даже думал написать Мише и спросить как ему такое в голову пришло, а потом раздумал – не обо всем нам должно знать. Есть на свете вещи, устройство которых должно быть Тайной. И еще я подумал, что человек хороший никак не может не быть в глубине души христианином, хоть бы он при этом снаружи был самый отъявленный атеист на котором нет и никогда не было креста.

(no subject)

Посмотрел «Трудно быть богом». И, правда, трудно. В смысле посмотреть. Сдуру взял попкорн. Где-то на пятой минуте понял – или я сейчас его доем или уже не смогу. Фильм чем-то напоминает живые картины. Как если бы Босх вместе с Брейгелем ожили и стали кинорежиссерами черно-белого кино. Или какой-то сон разума, порождающий чудовищ. Через час жена запросилась домой. Пождем, говорю, еще полчасика. Вдруг оно как-то… того… рассосется. Еще через час я понял, что уже готов уйти, но сам себе строго сказал, что мы интеллигентные люди и прилюдно признаться, что ушли недосмотрев… Все время было ощущение, что король не просто голый, а еще и весь в соплях, в дерьме, в моче, в сгустках черной крови и других выделениях. Не говоря о выпадающих кишках. Но все, безусловно, талантливо и даже гениально. Я не искусствовед и не могу объяснить почему. Поэтому меня просто и безыскусно мутило, но, если в двух чужих словах, то получается, как у БГ «Мы стояли на плоскости с переменным углом отраженья, наблюдая закон, приводящий пейзажи в движение, повторяя слова, лишенные всякого смысла, но без напряженья, без напряженья». У Германа было с напряженьем. С большим напряженьем. Да! Чуть не забыл. Там был один момент (увы, всего один), в котором я кое-что понимаю. Румата цитирует хайку Ранрана:

Осенний дождь во мгле!
Нет, не ко мне, к соседу.
Мокрый зонт прошелестел.

На самом деле должно быть:

Осенний дождь во мгле!
Нет, не ко мне, к соседу.
Зонт прошелестел.

Не должно быть прилагательного «мокрый»! Его там не было, и нет! Но это, конечно, отсебятина Ярмольника. Герман здесь ни при чем.

(no subject)



    Честно говоря, от фильма Джо Райта «Анна Каренина» я ожидал меньшего. Ну, думаю, парад бальных платьев, умопомрачительных шляпок и расшитых золотом мундиров. На заднем плане медведи, пейзане в косоворотках, водка, черная икра, балалайки и цыгане*. Вообще, я подозреваю, что многочисленные экранизации толстовского романа инициирует всемирное лобби художников по костюмам. Надо же им чем-то мериться. Режиссеры истекают кровью, актеры играют на разрыв аорты и… все равно на фестивале гран-при получит южнокорейский режиссер Ким Пук Вонг с прогрессивным фильмом о тяжелой судьбе северокорейской девушки-рисовода в условиях глобального экономического кризиса. Художникам-костюмерам и горя мало – они соревнуются в номинации «самый лучший костюм», в которой лохмотья и шапка-пиала северокорейских девушек отсеялись еще на предварительном этапе санобработки.
    Но вернемся к фильму. Мне показалось, что у Райта получилось что-то вроде джазовой импровизации на тему романа. На мой вкус ему не хватило смелости и чувства черного юмора, чтобы превратить фильм в комедию абсурда вроде «Даун Хауса», которую лет десять назад снял Роман Качанов по мотивам «Идиота». Впрочем, на такое святотатство может пойти только наш режиссер. Негр может назвать себя черным, а белому уже нельзя.
    Стива Облонский с его огромными черными усами вышел в фильме каким-то отставным Бармалеем, который уже не ест маленьких детей, а переключился на гувернанток. Звук косьбы у Райта куда как настоящее, чем в фильме у Зархи. Может быть это связано с тем, что англичане кос кирпичом не чистят, а может и с тем, что трава у них правильнее нашей. Пузырек с морфином тоже правильный – тот, который доктор прописал, а не тот, из которого давится сахарной пудрой несчастная Друбич у Соловьева. Впрочем, и тут не обошлось без накладки. Надпись на нем французская. Между тем всякий знает, что в России французские гувернантки, а аптечные пузырьки делают колбасники. Стало быть, и надпись должна быть по-немецки.
    Когда я увидел шкатулку, в которой Каренин хранил свой кондом, то вспомнил о том, что Быков писал «Анна Каренина» — первый и лучший роман Серебряного века». И, правда, шкатулка, украшенная жемчугом, совершенно декадентская.
    Тут бы надо сказать хоть что-нибудь Кире Найтли**… К концу фильма у меня было ощущение, что товарняк, под который она должна броситься, опаздывает. Как минимум, на час. И вообще – лучше бы они этого фильма не снимали, а ограничились выпуском комплекта открыток. На одной стороне нарисована сцена из романа, а на другой текст. Получилось бы премило. РЖД в день смерти Анны Карениной ставило бы на эти открытки штемпели специального гашения и за ними гонялись бы филателисты, а те, что без штемпелей, предлагали бы командировочным в купейных и спальных вагонах проводницы, непристойно подмигивая при этом накрашенными синими веками. Тьфу.

*Черная икра и цыгане – это все же голливудская Анна. У англичан бюджет поскромнее и икра не дороже красной, а то и вовсе кабачковая.
**Хоть бы ее откормили перед съемками. Хамса - хамсой. Такую едят вместе с головой. Одну рюмку водки надо тремя закусывать. Никак не меньше.

(no subject)

    Как только я увидел первые кадры соловьевского фильма «Анна Каренина» с Фаготом Абдуловым в роли Стивы Облонского – так сразу и подумал: «Пропал калабуховский дом». Даже и намека нет на обаяние. Грубый, старый циник. Почему-то одет прилично. Ему бы вместо фрака и белого галстуха кепи, обтерханный пиджак в крупную клетку и сигарный окурок. Куда как органичнее смотрелось бы. Он так просит прощения у Долли, словно говорит: «Рабинович не дурак? Извините». Оно ему нужно как… Надо сказать, что и Долли ему под стать. У Зархи ее играла Саввина. Сам характер Саввиной крупнее, сильнее характера Долли и получилось так, точно большая, сильная, бесстрашная птица изображает манеру и повадки маленькой, слабой и пугливой. Долли в фильме Соловьева вышла не птицей, но мышью, хомячком даже. Какой, уважающий себя, кот станет просить у нее прощения?
    Ну, да бог с ней. Когда в кадре появился Гармаш в роли Левина я почувствовал… слушайте, ну как может быть Левин с таким голосом? Ну как?! Таким голосом пьют водку, курят, играют до утра в карты, хлопают по заду деревенских баб, требуют недоимки, секут мужиков, но чтобы им писать мелом буквы, объясняясь в любви Кити, чтобы им мучительно рассуждать о Боге… Тут я увидел Анну и обомлел. Будь я министром путей сообщения, то единственно ради одного поворота головы этой женщины, ради изгиба шеи приказал бы остановить все железнодорожное движение в направлении Москва – Петербург пока все не образуется. Да что движение! Немедля ехать в Ясную Поляну к самому, валиться в ноги, сулить новую косу… нет, две, железный лемех для плуга, новую толстовку взамен изношенной, обещать никогда не есть без спросу слив, не бросать косточек в окно, только чтоб не погубил ее! * Что уж Друбич говорила потом дальше по роли я плохо запомнил. Мне показалось, что она играла одна. Вообще она была страшно одинока в этом фильме. Вронский… ну не обсуждать же, в самом деле, эту голую, pardonnez-moi, жопу с дымящейся сигарой. Так про… сцену объяснения в любви на перроне в Бологом! С таким же успехом Анна могла разговаривать с проводником или даже с паровозом. Тот хотя бы пыхтел со страстью.
    Между прочим, только по одной этой сцене можно поставить полнометражную картину. Отчего режиссеры этого не делают… Делают же художники эскизы к картинам. У Левитана, скажем, или Иванова есть такие эскизы, которые будут посильнее картин иных художников. Ну, не ставят и не надо. Только надо понимать, что огромный откушенный кусок может застрять в слишком узком горле.
    Что же до Каренина в исполнении Янковского, то он мне напомнил отошедшего от дел Дракона в расшитом золотом мундире действительного статского советника. Слишком волевое и мужественное лицом, слишком. От такого мужчины к Вронскому уйдет только законченная дура. Если бы половина героев романа бросилась бы под товарняк, то он бы и это пережил.
    Анну Друбич жалко. Запуталась она. Мне показалось, что шла женщина себе по улице в магазин за хлебом или яйцами, а тут ее хвать!** Будешь, говорят, Танечка, Карениной. А у нее дома муж, семья, дети, кошка старая с подагрой… Ну зачем же под поезд живого человека-то?! Вот она и не хочет***. Мечется, места себе не находит. Ест ложками морфин. Между прочим стеклянный бюкс, в котором насыпана сахарная пудра, долженствующая изображать наркотик, советский. В Клину такие делали. Уж поверьте мне. Я этих бюксов в своих руках столько держал… не говоря о белых порошках. Это позор для реквизитора. Его надо разжаловать в квартирмейстеры или даже фуражиры. Ну, да это все досадные мелочи. Вроде той, что Сережа говорил в фильме сам, своим голосом. Когда я смотрел фильм Зархи, то думал, что именно так и надо. Но… правда искусства тут важнее правды жизни. Румянова озвучивала Сережу не в пример правдивее. Вообще, чтобы оценить фильм Зархи надо посмотреть несколько других экранизаций.
    Со всем тем, финальная сцена у Соловьева сильнее. Тут он даже вышел за границу романа. Как отряд, осажденный в крепости, совершил удачную вылазку и отбил у противника толику боеприпасов или пищи. И все равно никуда из крепости ему не деться. Слишком далеко смотрит Янковский. Слишком насквозь. Анечка сама по себе, а он… Впрочем, это была его последняя роль и одному Богу известно куда он смотрел, что видел и о чем при этом думал.

*Писал и жалел, что этих строк Друбич не прочтет никогда.
**И хорошо, что не прочтет.
***Анну Самойлову не жалко. Не то, чтобы не жалко, но там хоть понятно, что без этого не обойтись. Она сама этого хотела. Но так, чтобы и не обойтись, и жалко, и, может все образуется и от этого у зрителя, как у читателя сердце сей момент разорвалось на куски… Вот этого не получилось, как мне кажется, ни у кого. Кроме Толстого, конечно.

(no subject)

Что же до значка Хабенского, то не знаю, что и думать. С одной стороны геройский значок, а с другой… Отказаться и не пойти он не мог. Он же честно заработал свое звание. Боролся с теми, кто не хотел выходить из сумрака, был адмиралом. Что ж ему теперь – взять и на всей карьере поставить совсем не георгиевский крест? Он играл адмирала, он готов носить его мундир, но совсем не готов им быть. Александр Васильевич, как известно, кончил плохо, а Константин Юрьевич не Александр Васильевич. И вообще нам тут легко рассуждать. Нас в Кремль не звали, не зовут и не позовут. Мы-то, небось, даже от звания заслуженный кто угодно не откажемся. Тем более народный. Лишь бы его вручали в Екатерининском зале под музыку из кинофильма «Ночной дозор». Так что со значком все удачно вышло. Может и не очень красиво, поскольку значок был самодельный, но удачно.

(no subject)

Высокий, статный мужчина в сером, с отливом, костюме с развевающимся по ветру галстуком быстро шел по улице и буквально кричал в мобильный телефон:
- И не уговаривай! Кто мне позавчера клялся, что это в последний раз? Кто, я спрашиваю?! Кто лил крокодиловы слезы? Кто рыдал и умолял?! Неделю… Нет, ты слышишь?! Неделю без мультиков!