Category: космос

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...

(no subject)



Рисунок Евгении Двоскиной

Сегодня ночью пролетим мимо Персеид. Или они мимо нас. Желаний загадаем… Никаких Персеид не хватит. Это те, кто увидят. Шахтеры не увидят, водолазы, врачи скорой помощи, сталевары, пенсионеры, принявшие снотворное, и вахтеры (эти проспят и Персеиды, и Леониды, и взрыв сверхновой у себя под носом). Маленькие дети уснут, не дождавшись. Жаль, что у нас нет какой-нибудь космической религии. Мы бы писали записки, как христиане пишут записки о здравии или об упокоении. Приносили бы их заранее в храм, и в ночь на Персеиды звездочет, облаченный в плащ темно-синего бархата, расшитый красными гигантами, белыми карликами, кольцами Сатурна, квазарами, пульсарами, галактиками и даже черными дырами, поднимался бы по лестнице на самый головокружительный верх вавилонской башни и кричал бы, кричал изо всех сил наши желания падающим звездам. Сначала, конечно, детские, потому, что у них желания самые горячие и не терпящие отлагательств, а потом… ничего этого не будет. Мы и Персеид-то никаких не увидим за яркими фонарями, сверкающей рекламой кабаков, супермаркетов и светом из окон и автомобильных фар. Проснемся среди ночи, высунемся в окно, похлопаем глазами в разноцветную темноту, зевнем и опять завалимся спать, но не уснем, а будем ворочаться, курить на кухне, вспоминать, вспоминать… и не вспомним, а утром пойдем с больной головой на работу, волоча за собой несбывшиеся желания.

(no subject)

В августе, в ночь на Лукерью Большую Медведицу, парни с девками ходят собирать падающие звезды. Если не бегать друг за дружкой, не обниматься и не хохотать до упаду, то можно собрать полный подол этих звезд. Скромница найденную звезду поднесет на ладошке тому, кто ей нравится, та, что побойчее, подкрадется и засунет звезду ему за шиворот или… да мало ли куда, а уж совсем бедовая… Совсем бедовую, как домой заявится, мамка мокрым кухонным полотенцем отлупит, а то и вожжами от отца ей достанется.
В августе яблочные червячки, наконец, выясняют кто в яблоке главный и те, что послабее и покороче, уползают в более мелкие и более кислые плоды, чтобы жрать их день и ночь, мучаясь изжогой.
В августе между первым и вторым поцелуем может пролететь комар, а то и два. На губах после августовского поцелуя остается едва ощутимая горчинка вроде той, что бывает в вересковом или каштановом меду. Августовские поцелуи, хоть и не намного длиннее июльских, но послевкусие у них дольше, ярче и запоминаются они не ворохом, а каждый по отдельности. Поцелуи в августе начинают мало-помалу теплеть, чтобы к концу осени и началу зимы стать невозможно горячими. Зимний поцелуй, оставленный где-нибудь под шубой на шее или на плече будет гореть еще час или даже полтора, может прожечь тонкий чулок, а ногу согреет... Впрочем, до всего этого еще очень далеко. Пока, кроме едва ощутимой горчинки на губах, вроде той, что бывает в вересковом или каштановом меду, ничего и нет.

(no subject)



В детстве я мечтал стать астрономом. Да и сейчас не отказался бы, но не астрофизиком и не космологом, которые с ног до головы обсыпаны дифференциальными и интегральными уравнениями, а просто смотрителем в телескоп, звездочетом, который сидит по ночам в холодном гулком зале, смотрит одним глазом в окуляр, периодически отпивает из термоса горячий кофе с коньяком и в журнале наблюдений зарисовывает новые планеты, созвездия, кольца Сатурна, марсианские каналы и под утро, выпив весь кофе, весь коньяк и весь синий от холода, бежит по коридору обсерватории и кричит изо всех сил о том, что он увидел в одном из марсианских каналов плывущую лодку. Я и химиком хотел стать таким же. Не таким, какими теперь бывают химики, которые без ультрафиолетовых или инфракрасных спектров шагу ступить не могут и все высчитывают углы между атомами в молекулах при помощи трехэтажных уравнений, а самым настоящим алхимиком, смешивающим мягкое с теплым, красное с зернистым и черное с паюсным, превращающим свинец в золото при помощи философского камня, делающим эликсир вечной беззаботности из спиртового настоя сушеных насекомых лапок. И чтобы все тайные знания свои записать зашифрованными насмерть словами справа налево в гроссбух с пергаментными листами и замуровать его… В детстве я и взрослым хотел стать таким же. Не тем, который каждое утро в метро на работу, вечером домой, купить три кило картошки и заплатить за электричество, а тем, который затемно сел в седло, надел на голову островерхий шлем, взял поданный женой меч-кладенец, разрешил ей пробежать метров сто, держась за стремя и… Понятное дело, что вечером обязательно домой с картошкой и квитанцией об уплате за электричество, но днем… Хотя бы днем.

ЗАВОЛЖСК I



       Если ехать в Заволжск из Москвы, то не миновать Кинешмы. Я и не миновал. Проезжая через нее, краем уха услышал, что недавно в городе установили памятник Боборыкину. Честно говоря, не знал, что он родом из Кинешмы. Мгновенно вообразил себе не столько Петра Дмитриевича на пьедестале, сколько постамент, на котором, медными полированными буквами на белом мраморе или на черном граните написано слово «интеллигенция»… Интересно, думаю, как они это длинное, неудобное во всех смыслах и почти ругательное у нас слово вписали… Наверняка кто-то из местных острословов уже успел приписать «гнилая» или даже «вшивая». Небось, на открытие памятника пригласили местных интеллигентов. В том смысле, что приказали быть. Велели надеть очки и шляпы. Согласовали тексты выступлений. Или назначили кого-нибудь из проверенных людей интеллигентами. Или решили, что на открытии памятника побудут ими сами. В конечном итоге, это всего на пару часов. Думал я, думал… пока не увидел на площади конный памятник Федору Боборыкину – кинешемскому воеводе, который в Смутное время командовал местным ополчением. Петр Дмитриевич Боборыкин, как оказалось, и вовсе родился в Нижнем и ему памятник, скорее всего…
       Ну, да Бог с ним, с Боборыкиным и с Кинешмой тоже. Это было лирическое отступление к Заволжску никакого отношения не имеющее. От Кинешмы до Заволжска всего полчаса езды на машине – переехал через Волгу по мосту, проехал несколько километров по разбитой дороге и вот уже Заволжск. Collapse )

(no subject)



Темная, глухая осенняя ночь, бесконечная, как полет Вояджера, который американцы запустили в семьдесят каком-то году и с тех пор он уже успел улететь за пределы солнечной системы, прошел пояс Койпера и теперь летит за миллиарды километров от нас сквозь совершенное пустое межзвездное пространство, сквозь звездную пыль, мимо редких атомов водорода и гелия, мимо черных дыр, чернее которых нет ничего на свете, и Солнце уже за шеломянем еси и от него не только тепла, но и света ни единого, самого маленького кванта не долетает, и радиоизотопных батарей хватит еще лет на десять, не больше, а до ближайшей туманности Андромеды, как до Китая…, и он летит в таком страшном одиночестве, что не только у бортового компьютера, но даже у самого простого и стального болта с шестигранной головкой, затянутого на Земле изо всех сил гаечным ключом, начинает понемногу срывать резьбу…

(no subject)

    В августе, в ночь на Лукерью Большую Медведицу, парни с девками ходят собирать падающие звезды. Если не бегать друг за дружкой, не обниматься и не хохотать до упаду, то можно собрать полный подол этих звезд. Скромница найденную звезду поднесет на ладошке тому, кто ей нравится, та, что побойчее, подкрадется и засунет звезду ему за шиворот или… да мало ли куда, а уж совсем бедовая… Совсем бедовую, как домой заявится, мамка мокрым кухонным полотенцем отлупит, а то и вожжами от отца ей достанется.
    В августе яблочные червячки, наконец, выясняют кто в яблоке главный и те, что послабее и покороче, уползают в более мелкие и более кислые плоды, чтобы жрать их день и ночь, мучаясь изжогой.
    В августе между первым и вторым поцелуем может пролететь комар, а то и два. На губах после августовского поцелуя остается едва ощутимая горчинка вроде той, что бывает в вересковом или каштановом меду. Августовские поцелуи, хоть и не намного длиннее июльских, но послевкусие у них дольше, ярче и запоминаются они не ворохом, а каждый по отдельности. Поцелуи в августе начинают мало-помалу теплеть, чтобы к концу осени и началу зимы стать невозможно горячими. Зимний поцелуй, оставленный где-нибудь под шубой на шее или на плече будет гореть еще час или даже полтора, может прожечь тонкий чулок, а ногу согреет... Впрочем, до всего этого еще очень далеко. Пока, кроме едва ощутимой горчинки на губах, вроде той, что бывает в вересковом или каштановом меду, ничего и нет.

(no subject)



В детстве я мечтал стать астрономом. Да и сейчас не отказался бы, но не астрофизиком и не космологом, которые с ног до головы обсыпаны дифференциальными и интегральными уравнениями, а просто смотрителем в телескоп, звездочетом, который сидит по ночам в холодном гулком зале, смотрит одним глазом в окуляр, периодически отпивает из термоса горячий кофе с коньяком и в журнале наблюдений зарисовывает новые планеты, созвездия, кольца Сатурна, марсианские каналы и под утро, выпив весь кофе, весь коньяк и весь синий от холода, бежит по коридору обсерватории и кричит изо всех сил о том, что он увидел в одном из марсианских каналов плывущую лодку. Я и химиком хотел стать таким же. Не таким, какими теперь бывают химики, которые без ультрафиолетовых или инфракрасных спектров шагу ступить не могут и все высчитывают углы между атомами в молекулах при помощи трехэтажных уравнений, а самым настоящим алхимиком, смешивающим мягкое с теплым, красное с зернистым и черное с паюсным, превращающим свинец в золото при помощи философского камня, делающим эликсир вечной беззаботности из спиртового настоя сушеных насекомых лапок. И чтобы все тайные знания свои записать зашифрованными насмерть словами справа налево в гроссбух с пергаментными листами и замуровать его… В детстве я и взрослым хотел стать таким же. Не тем, который каждое утро в метро на работу, вечером домой, купить три кило картошки и заплатить за электричество, а тем, который затемно сел в седло, надел на голову островерхий шлем, взял поданный женой меч-кладенец, разрешил ей пробежать метров сто, держась за стремя и… Понятное дело, что вечером обязательно домой с картошкой и квитанцией об уплате за электричество, но днем… Хотя бы днем.

(no subject)

Сегодня ночью пролетим мимо Персеид. Или они мимо нас. Желаний загадаем… Никаких Персеид не хватит. Это те, кто увидят. Шахтеры не увидят, водолазы, врачи скорой помощи, сталевары, пенсионеры, принявшие снотворное и вахтеры (эти проспят и Персеиды, и Леониды, и взрыв сверхновой у себя под носом). Маленькие дети уснут не дождавшись. Жаль, что у нас нет какой-нибудь космической религии. Мы бы писали записки, как христиане пишут записки о здравии или об упокоении. Приносили бы их заранее в храм и в ночь на Персеиды, звездочет, облаченный в плащ темно-синего бархата, расшитый красными гигантами, белыми карликами, кольцами Сатурна, квазарами, пульсарами, галактиками и даже черными дырами, поднимался бы по лестнице на самый головокружительный верх вавилонской башни и кричал бы, кричал изо всех сил наши желания падающим звездам. Сначала, конечно, детские, потому, что у них желания самые горячие и не терпящие отлагательств, а потом… ничего этого не будет. Мы и Персеид-то никаких не увидим за яркими фонарями, сверкающей рекламой кабаков, супермаркетов и светом из окон и автомобильных фар. Проснемся среди ночи, высунемся в окно, похлопаем глазами в разноцветную темноту, зевнем и опять завалимся спать, но не уснем, а будем ворочаться, курить на кухне, вспоминать, вспоминать… и не вспомним, а утром пойдем с больной головой на работу, волоча за собой несбывшиеся желания.

(no subject)

    В августе, в ночь на Лукерью Большую Медведицу, парни с девками ходят собирать падающие звезды. Если не бегать друг за дружкой, не обниматься и не хохотать до упаду, то можно собрать полный подол этих звезд. Скромница найденную звезду поднесет на ладошке тому, кто ей нравится, та, что побойчее, подкрадется и засунет звезду ему за шиворот или… да мало ли куда, а уж совсем бедовая… Совсем бедовую, как домой заявится, мамка мокрым кухонным полотенцем отлупит, а то и вожжами от отца ей достанется.
    В августе яблочные червячки, наконец, выясняют кто в яблоке главный и те, что послабее и покороче, уползают в более мелкие и более кислые плоды, чтобы жрать их день и ночь, мучаясь изжогой.
    В августе между первым и вторым поцелуем может пролететь комар, а то и два. На губах после августовского поцелуя остается едва ощутимая горчинка вроде той, что бывает в вересковом или каштановом меду. Августовские поцелуи, хоть и не намного длиннее июльских, но послевкусие у них дольше, ярче и запоминаются они не ворохом, а каждый по отдельности. Поцелуи в августе начинают мало-помалу теплеть, чтобы к концу осени и началу зимы стать невозможно горячими. Зимний поцелуй, оставленный где-нибудь под шубой на шее или на плече будет гореть еще час или даже полтора, может прожечь тонкий чулок, а ногу согреет... Впрочем, до всего этого еще очень далеко. Пока, кроме едва ощутимой горчинки на губах, вроде той, что бывает в вересковом или каштановом меду, ничего и нет.