Category: криминал

Category was added automatically. Read all entries about "криминал".

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...


(no subject)



Совершенно случайно наткнулся на старый и пыльный телеспектакль шестидесятых годов по мотивам рассказа итальянского писателя Паоло Леви и попал в сегодняшний день. Оппозиционного журналиста сажают в тюрьму практически ни за что и требуют от него признания в убийстве, которого он не совершал. Капиталистические джунгли, взяточники полицейские, генеральный прокурор, на котором пробу негде ставить, полицейский комиссар, круглосуточно допрашивающий журналиста... У нас, конечно, такого быть не может, но посмотреть интересно. Прекрасные актеры - Плятт, Кенигсон, Папанов, Подгорный.

(no subject)

В 1911 г. «Памятная книжка Вятской губернии» сообщала о преступлении, совершенном в г. Уржуме: «Обыватели г. Уржума были взволнованы дерзким грабежом в доме мещанки Гороховой. Грабителем оказался проживавший в городе, лишенный прав состояния крестьянин Пшеничников, совершивший грабеж при участии своего 11-летнего сына Разумника. Сын, по совету отца, проник в дом к Гороховой через сортирную яму, отпер крыльцо, через которое отец его и вошел в квартиру. Разумник в это время со стеариновой свечкой освещал помещение».

Цит. по кн.: Дмитрий Козак Уржум: два берега жизни. Йошкар-Ола, 2014

(no subject)

Трудно изобразить тогдашнее симбирское взяточничество и трудно ему поверить; однако честию уверяю, что все, что я пишу теперь, есть сущая правда. Например, губернатору ставил сам полицеймейстер белые хлебы, говядину на стол и прочее, забирая их у продавцов даром. - Грабеж и насилие властей доходили до неслыханных размеров. - Вот несколько примеров, оставшихся у меня в памяти.
Один из симбирских каретников - Петр Александров Филатов чинил экипаж губернатору даром. Но на требование его переделать совсем почти развалившуюся карету отвечал, что переделка этой кареты будет стоить несколько сот рублей, и потому без денег он исправить ее не может. - В заутреню Светлого Воскресенья прислал к нему полицеймейстер, чтоб он выровнял перед своим домом бугор. Тот отвечал, что работники его все у заутрени, а сам он лежит болен. - После заутрени схватили его и посадили в тюрьму. Продержавши всю неделю, прислали ему сказать, чтоб он дал столько-то полуимпериалов (тогда у нас было еще золото), и что его за этот выкуп выпустят; он обещал, но с тем, чтоб его прежде выпустили, потому что без него жена не знает, где лежат деньги. Долго не соглашались; наконец отпустили его домой с полицейским солдатом. Заплативши выкуп, он был освобожден и явился с жалобою к губернатору. Губернатор треснул его в зубы, закричал: «Как он смеет клеветать на полицеймейстера!» - и прибил его до полусмерти, после чего он опять долго был болен.
У начальника симбирского комиссариата полковника Шуинга покрали из дома бронзу. Он объявил о том полиции. Полиция, отыскавши вещи, прислала ему сказать, что они отысканы и что ежели он пришлет пять полуимпериалов, то их получит. - Он поскупился. Присылают вторично сказать, что ежели он не пришлет денег, то вещей ему не отдадут, потому что сей час отправляется обоз с разными вещами на Нижегородскую ярмарку, то их уложат и увезут. Он послал деньги, и вещи ему возвратили, однако ж не все. - После увидел он из них у полицеймейстера свои канделабры и выкупил.
Здесь был в то время длинный и широкой мост через глубокой овраг, в котором течет речка Симбирка, не уступающая в грязи и бедности воды знаменитому Мансанаресу. По обе стороны моста вместо перил были построены лавочки, в которых торговали разными мелочами, как-то: гвоздями, тряпьем и проч. - В 1837 году губернатору понадобились деньги для отъезда в Петербург. Он велел полицеймейстеру вынуть по две доски с каждой стороны моста под предлогом, что мост худ, так что ездить и ходить по мосту было можно, но покупщикам подходить к лавочкам было нельзя: следовательно, торг в них прекратился! - А чтобы опять вложить эти доски, требовал он по два полуимпериала с каждой лавочки. Продавцы, однако, не согласились. В таком виде оставался этот мост даже и во время приезда в Симбирск великого князя; почему и провезли его к назначенному для него дому далеким объездом по темным переулкам. Наконец, во время отсутствия губернатора в Петербург, правивший его должностию председатель Племянников приказал опять положить снятые доски.
Даже симбирские нищие были в то время обложены от полицеймейстера ежемесячным оброком. 1837 года каждый нищий платил по пятиалтынному в месяц, то есть по 69 копеек по тогдашнему курсу, а с нового 1838-го стали платить по двугривенному, то есть по 92 копейки. - Это все знали и говорили об этом открыто.

Цит. по: М. Дмитриев Главы из воспоминаний моей жизни, НЛО, 1998

(no subject)

Напрасно говорят, что первые взяточники штатские; военные всегда корыстолюбивее. Посмотрите на грабительство полковых и баталионных командиров. На это есть причина: во-первых, и от них требуется иногда по службе расходов, на которые не отпускается сумм; во-вторых, каждый предмет комфорта для них диковинка. Они бросаются, как на драгоценность, на самые обыкновенные предметы жизни, потому что или их не видывали, или не думали никогда иметь их у себя.

Цит. по: М. Дмитриев Главы из воспоминаний моей жизни, НЛО, 1998

(no subject)

Эти занумерованные ассигнации были беда для взяточников: надобно было придумать некоторые средства, и изобрели многие. Например, в Архангельске стали разрывать бумажки надвое; одна половина оставалась у просителя, а другую брал судья. Если он сделает по просьбе, то благодарный проситель приносит и другую половину; а если нет, то не доставайся же никому! - А один советник, в другой губернии, брал по равной сумме у обоих соперников, и обе в запечатанных пакетах, и говорил каждому, разумеется особо и наедине, что в случае неудачи он пакет возвратит в целости. При слушании дела он сидел сложа руки. Дело на какую-нибудь сторону, на ту ли, или на другую, наконец решалось. Проигравший процесс приходил к нему с упреками; а он уверял, что хлопотал за него, да сила не взяла, и, как честный человек, возвращал его пакет с деньгами. Наконец, решились иначе не брать, как золотом, которого перенумеровать невозможно, и потому оно безопасно. Так мало-помалу усовершенствовались взятки в царствование Николая Павловича. Наконец жандармы хватились за ум и рассудили, что чем губить людей, не лучше ли с ними делиться. Судьи и прочие, иже во власти суть, сделались откровеннее и уделяли некоторый барыш тем, которые приставлены были смотреть за ними; те посылали дань выше, и таким образом все обходилось благополучно.

Цит. по: М.Дмитриев Главы из воспоминаний моей жизни, НЛО, 1998

(no subject)

«Вологодские губернские ведомости» в восемьсот сорок четвертом году писали о том, что в Вельском уезде за год «утонуло восемнадцать человек, умерло от невоздержанности (запились) пять человек, наложило на себя руки семь человек, убито по злому умыслу три человека, а грозой – шесть человек. Как представил я себе диких бородатых смолокуров в нагольных тулупах перемазанных дегтем с острыми, как бритва, топорами, которыми они могли комару нос подточить, дикий, дремучий медвежий угол в котором... от гроз погибало вдвое больше людей, чем от рук злоумышленников и... начал думать всякую ерунду о том, что нравы тогда были чище, вода мокрее и трава зеленее. Подумал, подумал... и посмотрел статистику убийств в Вельском районе в наше время. Нашел отчет главы Вельского муниципального района за семнадцатый год и оказалось, что... убийств не было ни одного. Еще в тринадцатом году было восемь, в пятнадцатом – шесть, в шестнадцатом – пять, а в прошлом – ни одного. Тут непременно нужен какой-то вывод – или о чистоте воды, или о нравственности травы, или... 

(no subject)

Маме пошел восемьдесят первый год и она телезритель. Время от времени, то есть постоянно, она пересказывает мне содержание телепередач. Хорошо, если медицинских, а если политических... Сил спорить с ней у меня нет. У нас у обоих повышается давление и... толку все равно никакого. Все же она иногда понимает, что в телевизоре говорят, мягко говоря, не все. Вчера она в какой-то передаче слышала, как мужчина крикнул про новый фильм Навального. Его тут же заткнули, но мама запомнила. Я обрадовался - пусть смотрит. И я заодно могу помолчать и не перечить ей. Пусть Навальный отдувается. Достал планшет, включил ей кино и расслабился. Правду говоря, я знал, что у мамы довольно обширный словарный запас, но чтобы настолько... Смотрит она, смотрит, и вдруг спрашивает:
- Как же Путин этому шестимесячному*... за все эти художества не оторвет... "
- Мам, - говорю, - вот зачем я тебе это кино показывал? Может, тебе его пересмотреть? Или посмотреть другое про прокурора Чайку и его детей?
-Нет, - отвечает. - Ты уж мать-то совсем за дуру не держи. Про прокурора я и сама все могу себе представить. У прокурора на лице все написано. У него вообще не лицо, а протокол допроса. А у этого…, в зеленых кроссовках, на лице только и написано, что он идиот, а ты смотри как оно…


*Мама так нашего премьер-министра называет.

(no subject)

    Читаю я «Факультет ненужных вещей» Домбровского. Второй раз читаю. Первый раз начинал читать лет двадцать назад и не смог одолеть, а теперь не столько читаю, сколько болею этим романом. И вот натыкаюсь я на такой разговор двух следователей НКВД и прокурора. Дело, напоминаю, происходит в тридцать седьмом.
    - Постойте, - спросил Мячин ошалело, - да вы что? Нумизмат, что ли?
Он был в самом деле не только огорошен, но даже и огорчен. В их домах собирали всякое: открытки, голыши из Ялты и Коктебеля, фарфор с Арбата, мебель из всяких распродаж. У его предшественника в спальне над кроватью висел даже ящик с африканскими бабочками, а в столовой, на особом столике, блистала и переливалась голубым и розовым перламутром горка колибри (мир праху вашего хозяина, птички!). Все это было в порядке вещей, но чтоб
какой-нибудь следователь занимался нумизматикой! Да еще такой следователь, толстый местечковый пошлячок и ловчила, в этом для сына столичного присяжного поверенного, старого московского интеллигента, было что-то почти оскорбительное. Но, впрочем, если подумать, то и это норма! Мало ли археологов и историков провалились в землю через полы тихих кабинетов пятого этажа! А дальше все уже было проще простого: сначала "и с
конфискацией всего лично принадлежащего ему имущества", затем "столько-то килограмм белого и желтого металла по цене рубль килограмм".
- И много у вас монет? - спросил прокурор.
- А ты знаешь, что у него есть? - воскликнул Гуляев. - Рубль Александра Македонского! На одной стороне он в профиль, а на другой конница! Нет, ты представь себе, сам Александр Благословенный две тысячи лет тому назад этот рубль или дубль держал в руках! Да за него любой музей мира сейчас отвалит десять тысяч золотом!
- И давно вы их собираете? - спросил Мячин.
- Да занимался когда-то, - небрежно махнул рукой Нейман.
Рука у него была толстая, с пухлыми пальцами, перетянутая у запястья красной ниточкой (он отлично понимал чувства прокурора, и они попросту забавляли его).
- Я даже, если хотите знать, - продолжал он, - два года ходил на семинар профессора Массона, - он усмехнулся. - "Дела давно минувших дней"!
    Дочитал я до этого места и вздрогнул. В тридцать седьмом году в Средней Азии был всего один профессор Массон – Михаил Евгеньевич. Он был патриархом среднеазиатской археологии и академиком. Ну, это он был им потом, гораздо позже. А еще потом был мои тестем от первого брака. Увы, его давно уже нет. В тридцать седьмом он каждый вечер ждал, что за ним придут. У него и чемоданчик был собран. В Ташкенте, в доме, где он жил, половину жильцов уже забрали. Никаких особенных грехов на молодым профессором не числилось, кроме того, что имел он неосторожность написать в какой-то ученой археологической статье, что Узбекистану рано в социализм, поскольку он еще по уши в феодализме. К слову сказать, он и сейчас все там же, но это уж местные власти не беспокоит, а тогда… К счастью, обошлось. Не тронули. Жена его и моя теща, академик Пугаченкова, рассказывала мне, что уже в конце семидесятых сделали ее академиком-секретарем одного из отделений Узбекской Академии Наук и дали, соответственно занимаемой должности, черную «Волгу». Не могла она сесть в черную «Волгу». Отказалась. Лучше, сказала, на трамвае буду ездить. Она вообще не любила ездить в черных машинах. Они их не любила с тех самых, довоенных времен. А нумизматом Михаил Евгеньевич был выдающимся, потому что знал восточные языки. К нему часто приходили археологи домой за консультациями. Иногда он над женой подтрунивал. Она знала всего пять языков, а он двенадцать. Ну как, спрашивается, со знанием всего пяти европейских языков заниматься искусством Бактрии или Согдианы.