Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...


(no subject)



Выдуманный из головы Гейченко усадебный дом Пушкиных в Михайловском, напоминает какое-то капище или кумирню. Туристы напоминают прихожан, а экскурсоводы священнослужителей… Впрочем, нет, экскурсоводы не напоминают, но, судя по их манере держаться, сами о себе они именно так и думают. Никто не знает в каких интерьерах здесь жило Наше Все – на какой кровати спал, из каких тарелок ел, за каким столом писал, но все это… не имеет, в сущности, никакого значения. Нам нужно капище, нужна кумирня, нужен молельный дом для тех, кто принадлежит к Пушкинскому согласию. Удивляет только то, что в щели между досками, которыми обшит дом, поэты не засовывают записочки с просьбами о хороших рифмах, о больших тиражах, о множествах читателей. Почему этого не делают все остальные, прося у Александра Сергеевича удачи в амурных делах или секрета карточной игры в фараон или в преферанс тоже непонятно. Почему памятник не обмазывают жертвенной кровью редакторов, корректоров и литературных критиков. Почему к подножию Нашего Всего литераторы не приносят рукописи, чтобы они отлежались и сами собой исправились. Почему никто не продает заговоренных на шестистопный ямб или хорей перьев, свечек, не записывает имена тех поэтов и писателей, кого нужно занести в поминальный или заздравный список или тех, кого нужно отлучить и предать анафеме. Пора бы, наверное, уже избрать первосвященника, чтобы он шестого июня служил праздничный молебен. Его бы избирал пожизненно совет из… Нет, совет нельзя – все в нем перегрызутся насмерть. Пусть лучше министерство культуры назначит своим приказом. Все будут страшно недовольны и даже оскорблены таким назначением и объединятся в ненависти к назначенцу. Почему до сих пор министерство культуры… Короче говоря, вопросы, вопросы, вопросы… хотя с министерством как раз все понятно.

(no subject)



Ровно через сутки буду в своем однокомнатном фейсбуке рассказывать о своей новой книге с названием "Из акварели в гравюру", составленной из старых стихотворений. Тридцать с лишним лет я их писал, писал... Ну, и не только и, может быть, даже не столько об этой книге, а о том почему все так получилось и как я дошел до такой жизни.

(no subject)

Читаю я книжку Леонида Ивановича Софийского «Город Опочки и ее уезд в прошлом и настоящем». Книжка старая – ей больше ста лет и написана к пятисотлетнему юбилею города. Так вот, в книжке приводится цитата из Полного собрания русских летописей. В цитате перечисляются те, кто осадил Опочку в 1518 году. Вот часть этого списка: «… и многих земель люди, Чахи, Ляхи, Угрове, Литва и немцы, от цысаря Максимьяна короля Римского были люди мудрые, ротмистры, архитыхтаны, аристотели, да иных земель много, Мурове, Мозовшане, Волохи и Сербове и Татарове…». Ну, «Чахи» - это, скорее всего чехи, а Угрове – венгры, то есть, угры. «Архитыхтаны» наверное архитекторы, специалисты по фортификации и артиллерии. Наверное, а так ли это на самом деле… Кто такие Мурове, Мозовшане и Волохи… Это можно погуглить и найти. Наверное. Если кто-то знает – не таите это знание – поделитесь, а то мне, кроме ансамбля «Мазовше» в голову ничего не приходит. Волохи наверное связаны с Валахией. Или не связаны. Самое интересное – кто такие «аристотели»? Вот тут у меня нет совершенно никаких предположений. Неглупые, видимо, ребята, если проходили по разряду мудрых людей от Римского короля. С другой стороны – кой черт занес их под стены Опочки…

(no subject)

Новую книгу всегда ждешь с нетерпением. Даже если она не первая, а десятая. При том, что тексты в ней давно опубликованы в журналах или в сети. Приносишь авторские экземпляры домой, кладешь их перед собой на письменный стол, выпиваешь рюмку коньяку или даже накрываешь стол для праздничного ужина и, наконец, ставишь книгу на полку, к другим своим же книгам. И все. И больше ты никогда ее не откроешь. Она умерла. И часть жизни, связанная с этой книгой, тоже умерла. Если бы не книга, то она, быть может, еще и жила бы, а так… нет. Каждый раз, когда я ставлю книгу на полку, вспоминаю строчки из «Анны Карениной» «И свеча, при которой она читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу, вспыхнула более ярким, чем когда-нибудь, светом, осветила ей все то, что прежде было во мраке, затрещала, стала меркнуть и навсегда потухла». Понятия не имею почему мне эти строчки приходят в голову. Я не бог весть какой любитель Толстого вообще и «Анны Карениной» в частности, но… вспыхнула, осветила, затрещала, стала меркнуть и навсегда погасла. Иногда мне кажется, что написанные книги как старые раны – ноют к непогоде. Иногда не ноют, а просто лежат внутри тебя как… камни в почках. Их хорошо бы удалить, чтобы начать жить новой и здоровой жизнью, но они не удаляются. Только вместе с почками. Иногда я так не думаю. Иногда я вообще не знаю, что думать по этому поводу. Иногда стараюсь не думать, но не получается.

(no subject)



На что надеется человек, книга стихов которого только что вышла из печати? Он надеется на множество или даже два множества читателей, выстроившихся в три или даже в четыре очереди перед прилавками книжных магазинов, в его голове раздаются крики "Больше одной книги в руки не давать!" или "За мной велели не занимать! Тираж кончается!", рука его непроизвольно двигается, как бы подписывая бесчисленные экземпляры еще пахнущие типографской краской и клеем, с губ его не сходит улыбка, которую он не переставая дарит воображаемым читателям, перед его затуманенным взором предстают аршинные заголовки газет и в ту же минуту по улицам курьеры, курьеры, курьеры... Тридцать пять тысяч курьеров с книгами его стихов! Короче говоря, он надеется на чудо или даже три чуда, которые , скорее всего, не случатся, но кто может запретить ему надеяться? Никто.
Это была преамбула. Теперь амбула. Книга стихов вышла. Ровно через пять дней, 19 мая, в городе Москве, на ул. Донская, 9 в музее предпринимателей, меценатов и благотворителей в 8 часов вечера состоится презентация. Купить можно будет все три моих книги, вышедшие в издательстве "Захаров". Заодно поддержите не Блюхера и милорда глупого, а отечественного производителя стихов и прозы. Конечно, можно и не приходить. Попить дома чаю с колбасой и посмотреть телевизор. В тюрьме, как известно, в это время ужин и дают макароны, но если вы не в ней, и можете один вечер обойтись без макарон и колбасы - приходите. Не понравится книга - посмотрите музей. Он интересный. В любом случае, в накладе не останетесь.

(no subject)

У входа на станцию Тимирязевская стояла старушка и торговала с рук книгами. Какие у старушки книги… стихи Кольцова, рассказы Гаршина, повести Куприна – все из школьной библиотеки. Еще «Щит и меч», еще какой-то роман Ардаматского… По неискоренимой советской привычке я всегда останавливаюсь перед книжными развалами. Пусть на минуту, но всегда. Уже и сам не знаю зачем. Старушка, сослепу увидев во мне потенциального покупателя, стала расхваливать свой товар, говоря, что у нее книг отличные, настоящие, еще советские, а тогда плохих не печатали, а теперь печатают бог знает что… Я постоял еще полминуты и хотел уже уходить, но тут старушка придвинулась ко мне и тихим, доверительным голосом спросила:
- Молодой человек, а Солженицыным вы не интересуетесь?

(no subject)

Получил полугодовой отчет от издательства Ливбук, в котором лет пять назад выходила моя книжка "Повесть о двух головах или провинциальные записки". Книжки уже нет в продаже, но я получил роялти в размере два рубля одиннадцать копеек. За что же, спрашиваю, гонорар, если ничего уже и продано быть не может. Оказывается, за просмотры бесплатного отрывка электронной книги, размещенного на Литресе, начисляют минимальные деньги. Литрес начисляет издательству, а издательство начисляет мне. Вот до чего дошел прогресс. Скоро будут платить за косой взгляд на книгу и поглаживание ее по обложке.

(no subject)

Лет через пятьдесят, а то и раньше, все печатные и все рукописные книги, все папирусы и даже все глиняные таблички с клинописью оцифруют и общественные библиотеки станут не нужны. Про домашние и говорить нечего. В музеях, конечно, останутся разные раритеты в переплетах из телячьей кожи с перламутровыми инкрустациями, а так нет. Станут библиотеки уничтожать. Конечно, костры из книг во дворах жечь не будут, но придумают какую-нибудь тонкую технологию, чтобы превращать старые книги во что-нибудь полезное вроде скамеек или торфяных горшков для рассады. Перед тем, как отправить книги на переработку, будут тайно проникать в библиотеки черные листатели и листать все книги подряд в поисках забытых там записок, писем, бумажных купюр, ресторанных счетов, билетов в театр, счастливых трамвайных билетов, засушенных цветов, четырехлистных клеверов, фотографий, негативов, газетных вырезок, карт, на которых крестиками указаны клады, предсмертных записок, рисунков, и даже прихлопнутых при закрывании книг комаров. Все это будет представлять антикварную ценность и будет продаваться за большие деньги на аукционах. К примеру, какая-нибудь коллекция счастливых трамвайных билетов времен Брежнева или Андропова. Если бы я умел писать романы, то написал бы роман об этих людях – аллергиках и астматиках, вечно кашляющих от книжной пыли, с вечно черными, от типографской краски пальцами, рассказывающих друг другу легенды о найденных письмах Наполеона к Жозефине в самой обычной советской книге о вкусной и здоровой пище, или о черно-белых негативах с портретами первых римских императоров, выпавших из ветхого немецкого журнала по химии за восемьсот девяносто пятый год, или счет, который подали Стиве Облонскому после обеда с Левиным в ресторане «Англия»… Впрочем, это уже продолжение первого романа, которое будет называться «Легенды черных листателей».

(no subject)

Почему-то о посмертной славе я почти никогда не думаю. Никогда мне в мыслях не представляются мои портреты с пририсованными усами в учебниках по литературе для средней школы, никогда я не вижу мысленным взором ни ученика, проклинающего меня за то, что ему к завтрашнему уроку нужно выучить наизусть миниатюру, состоящую из одного предложения на десять строчек, ни юношу бледного со взором горящим, читающего мои стихи избраннице своего сердца, ни саму избранницу, из глаз которой выкатываются две преогромных слезы, ни ученого, получившего докторскую степень в филологии за исследование моих текстов. Нет, перед моими глазами встает иная картина – огромное, в полнеба, умирающее красное солнце, заледеневшая планета, с которой улетает в другую галактику последний корабль и командир, старый, обветренный солнечным ветром космический волк, на рукаве которого три… нет, четыре нашивки за каждую отраженную метеоритную атаку, говорит бортинженеру:
- Вася, ты все скачал из всемирного информатория?
- Все, Степаныч, все. Давай уже, включай зажигание, а то нас сейчас снегом занесет.
- Вася, блядь, я тебя последний раз спрашиваю – ты все скачал? Ты скачал все толстые литературные журналы начала 21 века?
- Степаныч, да заманал ты своими журналами. Ну что нам – читать что ли до самой Проксимы Центавра? Мы же в анабиозе будем лежать и спать без задних ног. Нахрена нам твои журналы?
- Много рассуждаешь, салага. Поглотаешь межзвездной пыли с мое – тогда и поймешь. В анабиозе он будет лежать… Бессонницу еще никто не отменял. Давай, скачивай журналы «Волгу», «Знамя» и «Арион». Про «Новую Юность» не забудь. Читал я там одного…