Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...


(no subject)

Приходил вчера человек наниматься к нам на работу. Человек восемь лет назад получил диплом магистра в московском химическом высшем учебном заведении. Все восемь лет работал не прачкой и не контролером в трамвае, а на химических предприятиях и даже научным сотрудником. На вопрос о том каким приблизительно может быть рН водного раствора щелочи ответил, не думая – четыре. Спросили и о растворе кислоты. Ответ был… Зато все интервью заняло ровно три минуты. Я не в шоке – я просто… не использую обсценную лексику и потому мне и сказать нечего.

(no subject)

- Я просто константирую факт, - прокричал человек в синей засаленной спецовке человеку, стоящему на стремянке, с трудом перекрывая зубодробительный грохот работающего перфоратора.
- Во-первых, не константирую, а костантирую…, - начал человек на стремянке, выключив перфоратор.
- Да мне похеру как, я в академиях не кончал…, - в сердцах отвечал человек в синей засаленной спецовке, и собирался продолжить, но человек на стремянке снова включил перфоратор.

(no subject)

Обычно в середине осени у меня три события - я болею бронхитом, у меня день рождения и мы уезжаем в провинциальную глушь. В этом году удалось все удачно совместить. Сейчас сижу в гостинице возле города Касимова, у меня бронхит, я лечусь антибиотиками, а завтра, аккурат в день рождения, в семь утра мы садимся в машину и едем в самую глухую рязанскую провинцию - в поселок городского типа Кадом, которому восемьсот лет. Там нас ждут в краеведческом музее,там нас ждут кружевницы на местной кружевной фабрике, которая с восемнадцатого века плетет невообразимой красоты венецианские кружева, там нас ждет река Мокша, в которой есть стерлядь, там в девятнадцатом веке, когда нерестился лещ, не звонили в церквях на Пасху, там... наверняка спрятана библиотека Ивана Грозного и на всякий случай я положил в багажник складную саперную лопату. А послезавтра еще один поселок городского типа, который называется Елатьма. Там музей, там развалины семи церквей, двух мечетей и синагоги. Как, спрашивается, туда не заехать. Елатьма стоит на берегу Оки и там этой стерляди просто...

(no subject)



    На выставке «Лицом к будущему» в музее изобразительных искусств имени Пушкина рассматривал картину Жана Дюбюффе «Пейзаж бесформенного». Долго и внимательно читал пояснительную табличку, на которой было написано, что «Почва, представленная как таковая, прославляет самые прозаические вещи, предлагает задуматься над тем, что мы чаще всего воспринимаем как данность». Отходил подальше, склонял голову на бок, с задумчивым прищуром смотрел на пейзаж, на почву как таковую, изображенную на древесно-стружечной плите с помощью масла, битума, цемента, мастики и свинцовых белил». Пытался думать умное о бесформенном… К примеру, из Бродского о том, что человек зависит не от безобразия пропорций, а чаще от пропорций безобразья. Конечно, безобразное это совсем не бесформенное, но про бесформенное, да еще и из цемента с мастикой и битумом, в голове ничего не удалось найти. Потом снова подходил и читал в табличке про «болезненную озабоченность художника идеей, что человек и воспринимаемый им мир появляются и сразу поглощаются бесконечным хаосом недифференцированной материи». Пристально смотрел на древесно-стружечную плиту, заляпанную бесформенными серо-коричневыми ошметками цемента, смешанного с битумом и мастикой, и вдруг вспомнил о том, как в детстве, когда мне было лет пять или шесть, меня чуть не поглотил хаос недифференцированной материи из такого же битума с цементом.
    Хаос был в большом стальном корыте с ушками, за которые его переносил с места на места строительных кран. Теплым летним вечером мы с другом Вовкой бегали по стройке неподалеку от нашего дома и я совершенно случайно, нечаянно и неожиданно для себя на спор попал ногой, обутой в новую сандалию, в это корыто с раствором еще теплого цемента и ошметками битума. Я просто поспорил, что перепрыгну корыто* и уже начал перепрыгивать, и перепрыгнул одной ногой…, а второй нечаянно и неожиданно попал в серую комковатую жижу. Попал по колено. И там, внутри хаоса недифференцированной материи, одна сандалия соскочила с ноги… Я искал ее долго – сначала, боясь испачкаться в растворе, одной рукой, а потом, перемазавшись, как поросенок, двумя. Потом, когда я понял, что дома…, что мама, когда увидит…, что папа… стал размазывать по лицу руками, испачканными в недифференцированной материи, слезы. Я как-то сразу понял, что моя озабоченность будет болезненной. Вряд ли дома будут интересоваться идеей, а просто…** Короче говоря, я стоял, одной ногой в корыте с раствором, как наполовину приговоренный мафиози, Вовка бегал кругами вокруг меня, стоящего в корыте, а из-за угла недостроенного дома к нам с минуты на минуту должен был выйти какой-то большой и толстый мужчина в спецовке. То есть, мы его еще и увидеть не успели, но почувствовали. Не столько шестым чувством, сколько пятой…
    Пояснительная надпись к картине заканчивалась предложением «Вещность живописи делает экзистенциальное переживание картины более реальным». Это чистая правда. Вещность потерянной сандалии, щеки и руки, покрытые по локоть подсыхающей цементной коркой, сделали экзистенциальное переживание, ожидавшее меня дома, таким реальным, что я запомнил его на всю жизнь.

    *Мы здесь не будем обсуждать причины такого спора. Не то, чтобы Вовка стал сомневаться, что я могу перепрыгнуть это корыто, а просто я сказал ему: «Спорим, что перепрыгну!» и сразу стал перепрыгивать.

    **Я рос в самой обычной семье, где видели и понимали только дифференцированную материю вроде сатина, шерсти или кожаных детских сандалий с дырочками, которые мне мама купила, выстояв большую очередь в детском отделе промтоварного магазина.


(no subject)



    Если классифицировать литераторов, как Линней классифицировал животное царство, то я сам себя отнес бы к позвоночным. Не к таким позвоночным, которые тигр или лошадь или даже человек – нет, это все писатели известные и знаменитые. Я - позвоночное мелкое, но все же млекопитающее. Что-то вроде ежика или бобра или зайца. Нас в лесу, который называется литература, довольно много. То есть, мы уже не насекомые или грибы, не мухи, не комары и не червячки, которые публикуют свои стихи в заводских многотиражках или в районных газетах. Тем более, мы не микроорганизмы, которые в Интернете, в своем блоге… Нет, мы уже печатаемся в журналах, порой даже и в толстых. Нас иногда могут в своих статьях перечислить через запятую списком критики, но чаще всего пишут «и т.д». Этот рассказ можно было бы назвать рассказом из жизни одного ежа. Collapse )

(no subject)



    Нет такого человека, который приехал бы в Рим без фотоаппарата. Всех фотографов условно можно разделить на три группы. Первая - самые легкомысленные. У этих в руках нет ничего, кроме телефона и палочки для селфи. Палочки для селфи здесь самый ходовой товар. Их покупают даже охотнее, чем бутылки с холодной водой летом. Повсюду, в местах скопления туристов, снуют темнокожие жители Азии или Африки с пучками этих палочек в руках.
    Вторая группа - это "средний класс" с фотоаппаратами весом от пятисот грамм до полутора килограммов. Третья - маньяки, у которых объектив размером с орбитальный телескоп Хаббл и штатив размером с треножник боевой марсианской машины из романа "Война миров". Я видел человека с таким фотоаппаратом на треноге. Вернее, это был фотоаппарат с человеком для протирки объектива и кнопкой дистанционного пуска. Будь моя воля я бы запрещал из таких объективов целиться в памятники старины.
    Первая группа фотографирует своими телефонами все подряд. Вот они на фоне Колизея, вот на фоне пиццы, под руку со швейцарским гвардейцем и в обнимку с древнеримской колонной. На площади у Колизея этих самострелов как воробьев у лужи в жару. Они становятся спиной к Колизею, вытягивают свою палочку для селфи, с закрепленным на ней телефоном подальше и таращат глаза, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь на экране в тот момент когда на него изо всех сил светит солнце. Ничего страшного, если не видно - можно сделать двадцать или тридцать снимков, а потом выбрать... все. Маленькие корейцы, китайцы или японцы умудряются смартфоном сделать селфи всей семьи. Телефоны у них большие и в один влезают не только родители, но и до десятка детей. Женский кореец, китаец или японец собирается в небольшие стайки и тут же бурно обсуждает то, что получилось. Если получилось хорошо, то лица у всех кислые, а если плохо, то все довольны, хохочут и делают уморительные рожицы.
    Вторая группа иногда фотографирует Колизей, крутя при этом какие-то кольца на объективах, приставляя бленды и даже светофильтры, но только в промежутках между фотографированием самих себя. Тут все строго - кавалеры фотографируют дам до тех пор, пока дамам не наскучит или не разрядится аккумулятор у фотоаппарата. Две дамы могут образовать такое множество многофигурных композиций, которое... не приведи Господь. В таких случаях главное - ни в коем случае не брать из дому запасной аккумулятор.
    Третьей группе фотографов женщин заменяют фотоаппараты. Они беспрестанно суетятся вокруг них точно пчелы возле пчелиной матки, то протирая специальной тряпочкой объектив, то меняя выдержку, то диафрагму, то включая вспышку, то выключая ее. Фотоманьяк всегда в поисках особенного кадра, которым он будет хвастаться, когда вернется к себе домой в Тверь или в Токио, или в Сиэтл. Вот, как раз удачно пролетает белый, красиво освещенный закатным солнцем, самолет над Колизеем... Если собрать все самолеты, сфотографированные над Колизеем, то их будет больше, чем во всех аэрофлотах всех стран вместе взятых.
    Глядя на всех этих людей, размахивающих палочками для селфи, непрерывно суетящихся в поисках новых поз, в которых можно себя увековечить, глядя на увешанных фотоаппаратами, штативами, сменными объективами, глядя на то, как они выбирают ракурс, освещение, как... Ты думаешь - да гори оно синим огнем. Я не за этим сюда ехал. Я просто похожу по Колизею, по Капитолийскому холму, посмотрю на величественные развалины, потрогаю теплый мрамор колонн, почитаю про себя "Я римский мир периода упадка" или "Оратор римский говорил"...
    Это как раз и будет первая стадия болезни. Внешних проявлений еще и нет никаких - ты просто ходишь, наслаждаешься видами и свысока смотришь на этих ненормальных, застывающих у каждого камня точно суслики у входа в свои норы, чтобы другие суслики могли их сфотографировать. Через какое-то время (надо сказать, не очень большое) ты начинаешь совершать бессознательные фотографические движения руками. Если у тебя в руках совершенно случайно оказался телефон, то ты отодвигаешь его как можно дальше от себя, как бы пытаясь разглядеть в нем... Нет, ни за что. Даже руки от стыда краснеют. Впрочем... если один или два раза сфотографировать себя на фоне вот того барельефа с римским орлом... и залезть на этот пустующий постамент...
    Вторая стадия проходит почти незаметно - десяток-другой ночных фотографий Колизея, летняя веранда в ресторане, еще одна летняя веранда, несколько десятков видов Рима с купола собора Святого Петра, сотня фотографий римских церквей снаружи и изнутри, две сотни фотографий фонтанов, фотографии уличных музыкантов, римлянок...
    Впрочем, это уже признаки третьей стадии - горячечной. Вот пицца четыре сыра, вот я на фоне пиццы, вот с пиццей внутри, вот в меня влезает ризотто с морепродуктами, вот не может влезть пирожное канолли, вот я в шлеме гладиатора, вот у подножия Авентинского холма, вот на его вершине... или Палатинского..., вот рядом с мраморным бюстом какого-то императора, вот с бюстом... извините синьора... Придя вечером в гостиницу и упав на кровать, ты с ужасом вспоминаешь, что не успел сфотографировать последние пять квадратных метров мозаики на полу виллы Боргезе и монетки на дне фонтана Треви.
    И так ты бегаешь с утра и до вечера все дни твоих коротких римских каникул с воспаленным от усталости объективом. И все это для того, чтобы потом, дома, ненастным осенним вечером, когда за окном идет дождь со снегом, пригласить друзей и мучить их показом этих бесчисленных фотографий вместо того, чтобы сказать:
    - Пожалуйте к столу дорогие гости. У нас сегодня никаких изысков не приготовлено. Пиццу не умеем делать. Чай, не в Италии живем. Вот гусь с капустой и антоновскими яблоками, вот пирог с вишней, вот сладкая настойка на черносливе, вот горькая на полыни и кориандре, а вот простая водка для того, чтобы селедку было удобнее есть. Рассаживайтесь скорее, а то гусь остынет и водка согреется.
Collapse )

(no subject)

катя

Вот и закончился наш четвертый детский конкурс сочинений. На этот раз была тема «Почему мы мечтаем». Я и сам не знаю ответа на этот вопрос, а дети придумали их множество. Очень мне понравилась идея одной девочки, что способность мечтать дана нам в утешение. Блаженны мечтающие, ибо они утешатся. Ну, этого, конечно, она не писала. Это я уже я сам додумал. Кто-то написал «Моя мама мечтала поехать к морю, а папа мечтал стать милиционером и их мечты сбылись». Целая жизнь в одном предложении. Даже две. Одному мальчику сочинение писала мама, но он этого не заметил. Так и переписал «Когда я была совсем маленькой, я мечтала найти волшебную палочку. Позже я поняла, что волшебной палочки не существует». Девочка, живущая с мамой в поселке возле Александрова, мечтает о мире, чтобы вернуться домой, в Донецк, к папе и бабушке. Еще она мечтает о лошади. У нас не было ни мира для Донецка, ни лошади, но возле поселка Арсаки, где она живет, есть лошадиная ферма и там занимаются с детьми. Все, что мы можем – подарить ей абонемент в этот лошадиный клуб, а тем, кто все это заварил в Донецке и не только в нем, подарить лошадиную дозу хорошего, надежного яду. Другая девочка, совсем маленькая, из второго класса, получила приз за честность. Она честно написала, что у нее всего две мечты – побывать в Париже «и ещё я мечтаю и сильно хочу чтобы мне купили бальное платье. Я каждый день представляю как я кружусь на балу в моём блестящем бальном платье. Мне так хочется я мечтаю чтобы мне купили это волшебное платье. Но на вряд ли потому что это бальное красивое платье стоит миллионы то есть очень большие деньги, но я надеюсь что моя мечта не пропадёт а сбудется, и я буду очень рада. А когда мы вместе с семьёй пойдем в театр я пойду в этом платье и мне не понадобится джинсы и кофта. Я мечтаю чтобы мне купили бальное платье потому что я хочу как все кружиться в бальном платье и я мечтаю и буду мечтать все дни и меня спросят почему я сижу с закрытыми глазами а я отвечу что я мечтаю!» Я прочел это и понял – если она не получит этого бального платья, то… я не знаю что. Я объявил жене, что награждаю ее выбором платья этой девочке и она выбирала его два дня без перерыва на еду и сон и выбирала бы еще пять, если бы не поджимали сроки. В коне концов она велела мне выбрать платье из пяти платьев, которые вошли в топ детских бальных платьев иначе ее разорвет от желания купить все пять и перчатки! Маленькие белые атласные перчатки с кружевами. Короче говоря, мы с ней пришли на церемонию награждения уже награжденные, как нам казалось, по самое не могу. Даже главный приз, которым был планшет, я вручал победителю конкурса, написавшему, кстати, замечательное сочинение, с меньшим воодушевлением. Мы приложили платье к девочке Кате и поняли, что счастье есть, что мечтать надо не спустя рукава, а изо всех сил и тогда оно наступит обязательно. Честно говоря, к концу нынешнего конкурса мы малость приуныли. Местное управление образования, хоть и знает о нашем конкурсе, поскольку он проходит в Александрове и районе вот уже четвертый год, но… Спасибо им хотя бы за то, что рассылают объявление о конкурсе по всем школам, но… Учителей это все не интересует. Не всех, но почти всех. Жена обзвонила все школы города и района, но… Много нынче конкурсов развелось, говорили ей директора и завучи школ. И, правда, много. Одних конкурсов патриотической песни проходит в Александрове чуть ли не по два в месяц. Все же есть и энтузиасты, которые нам помогают – печатают объявления о конкурсе в местной газете, показывают по местному телевидению мои обращения к детям. Все же есть способные дети, которых и без того мало, а становится еще меньше. Все же нам самим было бы обидно бросить дело, которому отдано уже четыре года… Короче говоря, они не дождутся. И вообще – я никогда в жизни никому еще не дарил бальных платьев с кружевными перчатками. Кто дарил – тот меня поймет. И еще. Как говорится, last bat not least. Я был бы свиньей, если бы не сказал, что нашей семье в проведении конкурса оказали добровольную финансовую помощь полтора десятка замечательных и удивительных человек* из Москвы, Подмосковья, Петербурга и других мест, за что им объявляется благодарность, не знающая границ в неразумных пределах. Ну, вот, собственно, и все. Теперь можно выпить зубровки или рябиновки и закусить соленым огурцом, разрезанным вдоль на две половинки и положенным на бутерброд из горбушки черного хлеба и ломтя ветчины.

*Среди них не было ни одного женского писателя, который прислал бы тысячу рублей. Я проверял.

ВЫКСА



   Рассказ о Выксе надо начинать издалека – из Тулы. Даже и еще дальше – из Санкт-Петербурга. Кабы императрица Елизавета Петровна не запретила вырубать леса в радиусе двухсот верст от Москвы, то никакой Выксы и не было бы. Так бы и подвозили подмосковные дрова к тульским железоделательным заводам, так бы и дымили они во все трубы, а мурома с мордвой так бы и жила себе в Нижнем Поочье по берегам тихих речушек Выксуны и Железницы, так бы и пила железистую на вкус воду. Занималась бы мурома с мордвой охотой и рыболовством, ковала бы наконечники для копий, стрел, ковала бы мечи и ножи из железа, которое выплавляла бы в примитивных рудообжигательных печах. – сыродутных домницах со снесенным колошником, сильно выгнутой лещадью, без шлаковыпуска, работавших на принудительной тяге через керамические сопла, вставленные в полностью закрытое устье печи. Нет, я не знаю, что такое колошник и чем он отличается от кокошника. Про лещадь я даже боюсь догадываться. Я просто списал эти слова из умной книги об истории Выксы. Ну, хорошо, хорошо. В металлургическом словаре написано, что «лещадь» - это просто нижняя, донная часть футеровки печи и ничего больше, но вы немедля спросите – что такое футеровка и мы… никогда не доберемся до Выксы.
Collapse )

(no subject)

    На днях набрел я в журнале Линор Горалик на прекрасное. Оказывается, проводится конкурс "Детство нации". И там собирают истории про еврейское детство. Разные им присылают истории – и смешные и печальные. Про детство мне вспоминать не хочется. Плохое, связанное с бытовым антисемитизмом, я не стану вспоминать. Да и нет нужды вспоминать – я ничего никому не забыл. Лучше я вспомню про смешное. Правда, это уже было не в детстве, и даже не в юности. Мне тогда было около тридцати и я работал научным сотрудником… Или это не смешное… Ну, не знаю. Сами решайте.

    Я тогда изобретал свой первый реактор. Ну, придумать как – это еще полдела, даже четверть. Надо еще вычертить все детали, вплоть до ножек, на которых этот реактор стоит, и потом изготовить. И надо понимать при этом, что начертить сложнее, чем придумать, а изготовить – это просто… сложнее, чем начертить. Особенно в те времена, когда зарплата у слесарей, токарей и фрезеровщиков никак не зависела от… да и вообще им все было… как сказал классик «и кюхельбекерно и тошно». Особенно по утрам. А утро у них было каждый день. Но с рабочими мне повезло. Коллектив у нас, в институтских мастерских, подобрался хороший. Да и спирт у меня, как у химика, был в количествах достаточных для изготовления реактора. Долго ли, коротко ли – а реактор мы сделали. Пролетарии мои его обмыли, потом я его успешно испытал и они его снова обмыли уже испытанный.
    Подумал я, что неплохо бы оформить авторское свидетельство на изобретение. По-нынешнему говоря – патент. Только за оформление патента ты теперь сам деньги платишь, а тогда государство тебе платило, если конечно признают то, что ты сделал, изобретением. Деньги какие-то несусветные платили – четвертную, кажется. Впрочем, при моей зарплате в сто двадцать без вычетов и это было много. Ждать, однако, этой выплаты надо было еще год или больше. Начальник наших производственных мастерских, Тихоныч, как человек измученный житейским опытом, посоветовал мне оформить сначала рационализаторское предложение – денег можно получить больше и выдадут их быстрее. А уж потом можно и на авторское свидетельство документы подавать. Само собой, в соавторы этого рационализаторского предложения я включил всех моих подельников из мастерский. Мы к тому времени успели подружиться. Пообещал им, что деньги все поровну честно поделим. На том и порешили. Оформил я все бумаги и поехал в патентный отдел нашего института. Мы-то все работали в подмосковном филиале нашего института, а головная контора была в Москве.
    В патентном отделе тогда работало три человека – один был красивой дамой бальзаковских лет, в павловопосадском платке и красными бусами, второй был не очень красивой дамой неизвестных лет в кофте домашней вязки с огромными пуговицами, а третий был крошечный мужичонка в очках с толстыми стеклами. Не стану называть его настоящей фамилии – пусть он будет Иванов. У него и правда была самая простая русская фамилия и имя, и даже отчество. Вот к нему-то я попал. И стал он меня мурыжить. То документы не так оформлены, то состава преступления никакой рационализации нет, то еще что-нибудь. Раз пять или шесть я к нему ездил. Это теперь смешно вспоминать, когда на этот реактор у меня уж и патенты есть, и статей научных понаписана прорва, и диссертация защищена, а тогда я здорово расстраивался. Еще как вернешься домой, токарь с фрезеровщиком подойдут, посмотрят тебе вопросительно в глаза – где мол, обещанная премия? Что им сказать… только налить грамм по сто пятьдесят.
И вот, после пятой или шестой поездки, зашел я к своим ребятам в мастерскую сам, чтобы повиниться и сказать – сил моих больше нет воевать с этим Ивановым. Пришел, подошел к фрезеровщику Славке, позвали мы токаря Толика, закурили и я все им выложил. Славик тогда и говорит… ну, он такое сказал в адрес Иванова, что мы с Толиком покраснели я здесь повторить не решаюсь. А Толик подумал-подумал и говорит:
- Вот же их развелось-то…
- Кого развелось-то? – переспросил я
- Кого-кого, - ответил Толик, - известное дело кого. Евреев. Все теплые места позанимали. Русскому человеку ни проходу, ни продыху не дают.
    Я стал смеяться и так сильно, что запрокинутой головой ударился о какую-то выступающую часть фрезерного станка. Шишка вспухла мгновенно. В глазах у меня слезы от смеха перемешались со слезами от боли. Стоявший неподалеку Тихоныч, обернулся ко мне и произнес:
- Ты бы, Мишка, вместо того, чтобы смеяться здесь, лучше учился бы у них.
- У кого? – переспросил я, потирая новенькую шишку, теперь уже у Тихоныча.
- Ну не у Толика же со Славкой учиться неразбавленный жрать! У них!
Тихоныч со значением поднял вверх свой заскорузлый палец и добавил:
- А то так и будешь бегать по патентоведам ванёк-ваньком.
А на голове у меня с тех пор маленький шрам остался. Нащупаешь его и смешно.