Category: лытдыбр

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...

(no subject)

- Я просто константирую факт, - прокричал человек в синей засаленной спецовке человеку, стоящему на стремянке, с трудом перекрывая зубодробительный грохот работающего перфоратора.
- Во-первых, не константирую, а костантирую…, - начал человек на стремянке, выключив перфоратор.
- Да мне похеру как, я в академиях не кончал…, - в сердцах отвечал человек в синей засаленной спецовке, и собирался продолжить, но человек на стремянке снова включил перфоратор.

ФОТОГРАФИЯ С ПИЦЦЕЙ ВНУТРИ



    Нет такого человека, который приехал бы в Рим без фотоаппарата. Всех фотографов условно можно разделить на три группы. Первая - самые легкомысленные. У этих в руках нет ничего, кроме телефона и палочки для селфи. Палочки для селфи здесь самый ходовой товар. Их покупают даже охотнее, чем бутылки с холодной водой летом. Повсюду, в местах скопления туристов, снуют темнокожие жители Азии или Африки с пучками этих палочек в руках.
    Вторая группа - это «средний класс» с фотоаппаратами весом от пятисот грамм до полутора килограммов. Третья - маньяки, у которых объектив размером с орбитальный телескоп Хаббл и штатив размером с треножник боевой марсианской машины из романа «Война миров». Я видел человека с таким фотоаппаратом на треноге. Вернее, это был фотоаппарат с человеком для протирки объектива и кнопкой дистанционного пуска. Будь моя воля – я бы запрещал из таких объективов целиться в памятники старины.Collapse )

(no subject)



    При входе в Биологический музей имени Тимирязева я крепко зажмурился, пробежал с закрытыми глазами мимо залов с двухголовыми собаками, заспиртованным ухом кролика, языком фламинго, глазом кита, скелетом недоразвитого поросенка с удаленным гипофизом, поднялся по мраморной лестнице на второй этаж и там стал переводить дух, сидя на скамеечке и любуясь окаменевшими аммонитами, белемнитами, ракоскорпионами и зубами акул юрского периода. В одном из углов, под толстым стеклом я увидел невзрачных, величиной с ладонь, плеченогих моллюсков ордовикского и девонского периодов и вдруг вспомнил, что в детстве была у меня книжка... даже не книжка, а тонкая, пожелтевшая от времени, хрупкая брошюрка тридцатых годов издания, которая называлась «Руководящие окаменелости девонского периода». На самом деле она была не у меня, а в детской библиотеке нашего поселка. Я ее «зачитал», поскольку нужна она мне была, как говорится, до зарезу. Мне тогда было лет двенадцать или тринадцать и я готовился стать палеонтологом. Пришел я в библиотеку и, краснея и бледнея, пролепетал библиотекарю, которым была учительница на пенсии, что книжку потерял. Вчера взял, а сегодня утром проснулся и… принес замену. Толстый, оторванный от сердца, роман Шарлотты Бронте «Шерли». Не от моего, конечно, а от маминого. Перед тем, как роман оторвать я его полистал и понял, что лучшей замены «Руководящим окаменелостям» не найти – «Шерли» был бесконечно длинным и бесконечно нудным романом про любовь. Маме он был совершенно ни к чему – она уже была замужем за папой. Может быть, мама и была бы против, но в этот момент она была на работе. Пустое, образовавшееся на полке после изъятия романа я предусмотрительно заставил другими книжками. Мне повезло – библиотекарь была маминой знакомой и замену у меня не приняли. Велели отнести ее домой, а «Руководящие окаменелости» списали за ветхостью. Честно говоря, их, кроме меня, никто и не брал читать, если судить по почти незаполненному формуляру. Долго у меня эта книжка хранилась, пока не потерялась при каком-то из переездов. Палеонтологом я так и не стал. Готовился, готовился, ходил с остроносым геологическим молотком в большой котлован, который выкопали под строительство дома по соседству с нашим, собирал камни, хотя бы отдаленно напоминающие ископаемых плеченогих моллюсков… и стал химиком. Обычным завлабом с диссертацией и длинным списком скучных химических статей. Хорошо, что книжка потерялась – мне было бы теперь перед ней неловко. А мог бы стать палеонтологом. Мотался бы каждый год на раскопки в Монголию, в пустыню Гоби, искал бы там кости тираннозавров, диплодоков и трицератопсов, скрипел бы песком на зубах, пил бы чай с солью, молоком и бараньим жиром, ел бы монгольские бузы, играл бы на расстроенной экспедиционной гитаре и подмигивал молчаливым и строгим монгольским девушкам. Понавез бы из Улан-Батора вечных монгольских дубленок себе, жене и детям и они бы носили их до тех пор, пока не состарились. Защитил бы диссертацию или две, стал бы доцентом или профессором, заведовал бы лабораторией хищных ящеров юрского периода, читал бы лекции в университете. Приходил бы на них загорелый, мужественный, седобородый, как Хемингуэй, с красивым шрамом на щеке от клыка дейнониха или тарбозавра и двумя руками показывал бы величину бакулюмов у птеродактилей. Студентки упрашивали бы меня рассказать какой-нибудь случай из жизни в пустыне. Я бы приосанивался, закидывал ногу за ногу, закуривал трубку и… в один прекрасный день ко мне домой позвонили бы. Я открыл бы дверь, а на пороге стояла бы смуглая и улыбчивая монгольская девушка в высокой лисьей шапке и в кожаных сапогах с загнутыми вверх носами. Она сказала бы мне на своем гортанном, стремительном и двоякодышащем языке «Сайн байна уу. Миний нэр Байгалцэцэг. ээж хэлэхдээ таныг миний аав гэсэн тэр тэгээд энэ захиаг танд дамжуул гэсэн»*. И протянула бы, измятый от долгого лежания за пазухой, теплый конверт. И в этот момент выглянули бы из своих комнат дети. И вышла бы жена и подняла бы бровь или даже две брови и… я подумал бы: «Черт дернул меня стать палеонтологом. Стал бы, к примеру, химиком. Сейчас бы уже защитил диссертацию, заведовал бы себе спокойно химической лабораторией, ни в какие экспедиции не таскался бы, жил бы себе припеваючи в Москве и только по выходным выезжал бы на дачу в ближнем Подмосковье. И чай пил бы всегда с тульскими пряниками и никогда с молоком, солью и бараньим жиром. Так нет же! А все потому, что не надо было в детстве воровать книжки в библиотеке. В конце концов, если уж так хотелось украсть – украл бы книжку по химии. Да хоть бы бесхозный гривенник взял, который неделю валялся в старых папиных брюках. Вот теперь и расхлебывай – палеонтолог, твою…»
Тут я встал со скамеечки и поплелся на первый этаж, смотреть скелет недоразвитого поросенка, которому удалили гипофиз, чтобы хоть как-то успокоиться.

    *Здравствуй. Меня зовут Байгалцэцэг. Мама сказала, что ты – мой папа. Она велела передать тебе письмо.

(no subject)



    На выставке «Лицом к будущему» в музее изобразительных искусств имени Пушкина рассматривал картину Жана Дюбюффе «Пейзаж бесформенного». Долго и внимательно читал пояснительную табличку, на которой было написано, что «Почва, представленная как таковая, прославляет самые прозаические вещи, предлагает задуматься над тем, что мы чаще всего воспринимаем как данность». Отходил подальше, склонял голову на бок, с задумчивым прищуром смотрел на пейзаж, на почву как таковую, изображенную на древесно-стружечной плите с помощью масла, битума, цемента, мастики и свинцовых белил». Пытался думать умное о бесформенном… К примеру, из Бродского о том, что человек зависит не от безобразия пропорций, а чаще от пропорций безобразья. Конечно, безобразное это совсем не бесформенное, но про бесформенное, да еще и из цемента с мастикой и битумом, в голове ничего не удалось найти. Потом снова подходил и читал в табличке про «болезненную озабоченность художника идеей, что человек и воспринимаемый им мир появляются и сразу поглощаются бесконечным хаосом недифференцированной материи». Пристально смотрел на древесно-стружечную плиту, заляпанную бесформенными серо-коричневыми ошметками цемента, смешанного с битумом и мастикой, и вдруг вспомнил о том, как в детстве, когда мне было лет пять или шесть, меня чуть не поглотил хаос недифференцированной материи из такого же битума с цементом.
    Хаос был в большом стальном корыте с ушками, за которые его переносил с места на места строительных кран. Теплым летним вечером мы с другом Вовкой бегали по стройке неподалеку от нашего дома и я совершенно случайно, нечаянно и неожиданно для себя на спор попал ногой, обутой в новую сандалию, в это корыто с раствором еще теплого цемента и ошметками битума. Я просто поспорил, что перепрыгну корыто* и уже начал перепрыгивать, и перепрыгнул одной ногой…, а второй нечаянно и неожиданно попал в серую комковатую жижу. Попал по колено. И там, внутри хаоса недифференцированной материи, одна сандалия соскочила с ноги… Я искал ее долго – сначала, боясь испачкаться в растворе, одной рукой, а потом, перемазавшись, как поросенок, двумя. Потом, когда я понял, что дома…, что мама, когда увидит…, что папа… стал размазывать по лицу руками, испачканными в недифференцированной материи, слезы. Я как-то сразу понял, что моя озабоченность будет болезненной. Вряд ли дома будут интересоваться идеей, а просто…** Короче говоря, я стоял, одной ногой в корыте с раствором, как наполовину приговоренный мафиози, Вовка бегал кругами вокруг меня, стоящего в корыте, а из-за угла недостроенного дома к нам с минуты на минуту должен был выйти какой-то большой и толстый мужчина в спецовке. То есть, мы его еще и увидеть не успели, но почувствовали. Не столько шестым чувством, сколько пятой…
    Пояснительная надпись к картине заканчивалась предложением «Вещность живописи делает экзистенциальное переживание картины более реальным». Это чистая правда. Вещность потерянной сандалии, щеки и руки, покрытые по локоть подсыхающей цементной коркой, сделали экзистенциальное переживание, ожидавшее меня дома, таким реальным, что я запомнил его на всю жизнь.

    *Мы здесь не будем обсуждать причины такого спора. Не то, чтобы Вовка стал сомневаться, что я могу перепрыгнуть это корыто, а просто я сказал ему: «Спорим, что перепрыгну!» и сразу стал перепрыгивать.

    **Я рос в самой обычной семье, где видели и понимали только дифференцированную материю вроде сатина, шерсти или кожаных детских сандалий с дырочками, которые мне мама купила, выстояв большую очередь в детском отделе промтоварного магазина.


(no subject)



    Если классифицировать литераторов, как Линней классифицировал животное царство, то я сам себя отнес бы к позвоночным. Не к таким позвоночным, которые тигр или лошадь или даже человек – нет, это все писатели известные и знаменитые. Я - позвоночное мелкое, но все же млекопитающее. Что-то вроде ежика или бобра или зайца. Нас в лесу, который называется литература, довольно много. То есть, мы уже не насекомые или грибы, не мухи, не комары и не червячки, которые публикуют свои стихи в заводских многотиражках или в районных газетах. Тем более, мы не микроорганизмы, которые в Интернете, в своем блоге… Нет, мы уже печатаемся в журналах, порой даже и в толстых. Нас иногда могут в своих статьях перечислить через запятую списком критики, но чаще всего пишут «и т.д». Этот рассказ можно было бы назвать рассказом из жизни одного ежа. Collapse )

ВЫКСА



   Рассказ о Выксе надо начинать издалека – из Тулы. Даже и еще дальше – из Санкт-Петербурга. Кабы императрица Елизавета Петровна не запретила вырубать леса в радиусе двухсот верст от Москвы, то никакой Выксы и не было бы. Так бы и подвозили подмосковные дрова к тульским железоделательным заводам, так бы и дымили они во все трубы, а мурома с мордвой так бы и жила себе в Нижнем Поочье по берегам тихих речушек Выксуны и Железницы, так бы и пила железистую на вкус воду. Занималась бы мурома с мордвой охотой и рыболовством, ковала бы наконечники для копий, стрел, ковала бы мечи и ножи из железа, которое выплавляла бы в примитивных рудообжигательных печах. – сыродутных домницах со снесенным колошником, сильно выгнутой лещадью, без шлаковыпуска, работавших на принудительной тяге через керамические сопла, вставленные в полностью закрытое устье печи. Нет, я не знаю, что такое колошник и чем он отличается от кокошника. Про лещадь я даже боюсь догадываться. Я просто списал эти слова из умной книги об истории Выксы. Ну, хорошо, хорошо. В металлургическом словаре написано, что «лещадь» - это просто нижняя, донная часть футеровки печи и ничего больше, но вы немедля спросите – что такое футеровка и мы… никогда не доберемся до Выксы.
Collapse )

(no subject)


Я вчера за три отгула
Головой упал со стула.
Поначалу-то сперва
Подписался я за два,
Но взглянув на эти рожи,
Нет, решил, так не пойдет,
И слупил с них подороже —
Я ж не полный идиот.

Игорь Иртеньев


    Я иногда думаю. Не то, чтобы всегда, но иногда. Вчера я думал про поэзию хайку. Как-то я утомился от нее. Бывало, посмотришь на какой-нибудь чайник и думаешь – писал ли я про него? Писал. Неоднократно даже. И про чашки писал, и про ложки. Даже про вилки писал, не к глазам будь помянуты. Это, что называется, не выходя из кухни. А если перейти в комнаты? В спальню, к примеру. Про диван писал? Писал. И про на диване писал. И про одеяло. А про то, что под ним написал с три короба. Даже с четыре. И сорок бочек арестантов в придачу. И тридцать пять тысяч одних курьеров…
    Ладно. Отползем с дивана. Выглянем в окно. Про деревья писал? И про деревья, и про листья, и про кусты, и про в кустах, и про траву, и про ее курить тоже писал. А поднять глаза в небо? Да если бы все хайку, что я туда писал были хотя бы птичьим пометом птицами, то от этого жидкого гомона я бы не отстирался никогда оглох навсегда.
    Ладно. Отойдем в сторонку, наступив по пути на муравья или божью коровку, про которых я тоже писал. В сторонке стоит пивной ларек и два или три небритых мужика. Писал ли я про них? Да я про них так писал, так писал… Они так часто в кусты за ларьком не писали, как я про них писал.
    Ладно. Что я привязался к этим мужикам. Они мне не родственники. Вон девушка проходит мимо. А у нее… Если бы все хайку, которые я написал про то, что у нее написать на денежных купюрах хоть бы и небольшого достоинства, а потом отдать мне, то мое достоинство а я бы потом часть этих купюр, хоть бы и небольшую, показал девушке… Она бы мимо не прошла.
    Ладно. Далась мне эта девушка. Да хоть бы и две дались. Про двух сразу, я не писал, но можно умножить на два то, что я написал об одной. Дела это не меняет. И уже вряд ли изменит. Куда ни плюнь – обо всем написано в три строчки. Национальная традиция, конечно, короче – и в три буквы уложиться можно. Там-то еще проще – раз написал и переписывай на разные лады. Но и это надоедает. Надо уходить из больших хайку. Не в средние или маленькие, а насовсем.
    Хорошо бы напоследок устроить турнир, на котором победить всех во всех весовых и объемных категориях. Или грандиозный концерт в Кремле Живом Журнале, как Кобзон. На тысячу, а то и две комментариев. Но я столько не смогу не спать. Говорят, что у него после того концерта от морального перенапряжения и физической усталости парик поседел и наполовину выпал. А он тренировался сколько лет. Что же со мной-то будет? Что-то будет, конечно. Буду писать лытдыбры. Поначалу длинные, а потом все короче и короче. Вот как тот сорокинский герой докачусь до каких-нибудь междометий, букв и бессмысленных восклицаний. Стану «+1». Таких, между прочим, много. А не то пойду писать в журнал к Лукьяненке. «Утром прочел очередную главу Вашей повести, и целый день хожу под себя просветленный. Маэстро! Не убирайте ладоней со лба! Не трогайте клавиатуру!» Да и вообще к тысячникам пойду в комментаторы. Буду писать комментарии на заказ. Хоть Носику, хоть Другому, хоть Третьему. Обсуждать животрепещущие темы. Или слоганы писать. Если в Супе нет воды – значит он бульонный кубик. А мне за это пожалуют золотой ключик ко всем подзамочным записям. И душ триста френдов на вывод в Херсонскую губернию. Пока без журналов, а там посмотрим.
    А теперь пора рассказать – почему у меня перед постом висит стихотворение Игоря Иртеньева. Тем более, что наступает последний акт и оно должно выстрелить. Так вот. Я, когда вчера все эти мысли думал, то стоял на стуле. Я на него влез за неимением броневика тем, чтобы пыль с книжных полок протереть. И призадумался, а сыр был в холодильнике. Тогда я решил дотянуться до одной книжки, чтобы ее почитать. Я так делаю всегда, когда протираю пыль. При этом я поставил одну ногу на другой стул. А вот на другом-то стуле как раз и лежал журнал «Популярная механика». Это бы еще не беда. Лежал себе и лежал. Но беда была в том, что он лежал в глянцевой обложке. Теперь завели моду все в глянец упаковывать. Раньше, к примеру, журнал «Техника молодежи» или «Наука и жизнь» были шершавей некуда. Опирайся на них, как на жену. Не подведет, не выскользнет из-под ноги. Теперь не то… Совсем не то. Теперь, кстати, и жены бывают такие скользкие, что без всякого мыла… ну, да я не о том. Поставил я ногу на скользкий журнал и… Но в травматологии сказали, что все обошлось. Ссадины и ушибы есть, а так все нормально. Голова, как была, так и… Я, конечно, надеялся, что вдруг, от встряски, там все станет на свои места, но…