Category: образование

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...

(no subject)



Одна моя читательница, преподающая студентам ВГИК в филиале, расположенном в Сергиевом Посаде (мне очень стыдно, но я не помню ни ее имени, ни отчества), попросила меня начитать для студентов сколько-нибудь моей прозы. Я и начитал. Кроме того, попросила что-нибудь сказать студентам. Я и сказал в самом конце записи. Так что не удивляйтесь этому. И еще. Наверняка буду читатели, которые будут стараться разгадать, что написано на мой футболке. Не мучайте себя. Там написано "А за ними комарики на воздушном шарике". И нарисован красный шарик.

УРЖУМ III



       Мы, однако, отвлеклись. В шестьдесят первом году, после отмены крепостного права, начались волнения рабочих на металлургических заводах Мосоловых в Шурме и Буе. Заводы и без того еле сводили концы с концами – местного сырья было… почти уже и не было. Руду приходилось возить из мест, отдаленных почти на сто верст. Да и в той содержание железа было невелико. И это при отсутствии железных дорог. Надо было сокращать производство, а в некоторых случаях даже прекращать совсем. Мосоловы, наверное, и продали бы заводы, но покупателей не находилось и потому заводы были взяты в казенное управление, а рабочих, которые добивались бесплатного выделения им земельных наделов, леса, выгонов и вознаграждения за выслугу лет усмирили земский исправник, мировой посредник и полиция, которая придала словам земского исправника и мирового посредника убедительности. В восемьдесят шестом году заводы, приносившие к этому времени большие убытки, были закрыты. В полночь, после закрытия, рабочие превратились в крестьян, их трамбовки, пробивные буры, молоты и изложницы, в которые разливали чугун, превратились в тыквы, грабли, капусту и косы. Даже страшные заводские крысы, отгрызавшие по ночам облой у еще теплых слитков передельного чугуна, превратились в безобидных мышей-землероек и разбежались по окрестным полям и лесам.Collapse )

(no subject)

Изучая историю Уржума, узнал я, что в 1838 году на содержание городского одноклассного училища город тратил в год триста рублей. В этом же году на содержание городской полиции было истрачено в два раза меньше. Внимание вопрос. Можно ли найти в открытых источниках сколько сейчас Уржум тратит на образование и на полицию? Заранее всем благодарен за помощь.

(no subject)



     По музею-квартире Алексея Толстого, что на Спиридоновке, я бродил точно известная категория граждан, описанная Ильфом и Петровым в «Двенадцати стульях». Уж не знаю почему, но о самом писателе, о его жизни и, тем более, произведениях мне совершенно не думалось. Я скользил взглядом по портретам изящных дам и мужчин, развешанных по стенам, по книжным шкафам, в которых стояли редкие старинные книги, по фарфоровым и бронзовым безделушкам, по львиным головам на ручках изящных кресел и думал «Эх! Люди жили!». В столовой… Признаюсь, что и в столовой я думал о том, что ел Толстой на обед и сколько бы это стоило при теперешней дороговизне. Только один экспонат вызвал у меня интерес - изящная старинная лампа с абажуром из расписного китайского шелка, на котором изображен инженер Петр Петрович Гарин, разрушающий смертоносным лучом своего гиперболоида германские анилиновые заводы. Лампа очень старая – начала девятнадцатого века, с тремя подсвечниками, а абажур гораздо моложе. Его, как рассказал экскурсовод, взамен старого, полуистлевшего и прогоревшего, расписали в середине тридцатых годов по заказу «красного графа». Я слушал экскурсовода и представлял, как пламя трех свечей мечется внутри абажура… Collapse )

ЯРАНСК II



    Тут читатель скажет, что это уж к истории Яранска не имеет никакого отношения и будет, конечно, прав. Не имеет, но… Впрочем, вот вам Яранск, в котором Корякин все эти годы успешно продвигался по службе и из простого копииста превратился в так называемого подъячего с приписью – то есть старшего канцеляриста, который мог подписывать документы. Он и подписывал, а параллельно подделывал и уничтожал документы из шнуровых книг Яранской ратуши, крал медные перегонные кубы и трубы из казенной яранской винокурни и вывозил их на свой винокуренный завод и беспошлинно торговал вином своего винокуренного завода в кабаках, открытых без разрешения властей. Короче говоря, вел себя не как подьячий, пусть даже и с приписью, а как целый воевода. Collapse )

(no subject)

В 1875 году на должность сторожихи Яранской женской гимназии поступила мещанка Жукова и прослужила в этой должности двадцать восемь лет. Обычной сторожихой. Всю жизнь. Маленький уездный городок в глуши. Маленькая женская гимназия. Крошечная сторожка, где она сидела вместе с кошкой Анфисой. Печка и закоптелый медный чайник. Ноги у нее отекали. Зимой ночью было слышно, как воют волки на окраине Яранска. Может, она и выпивала, но не как все сторожа, а самую малость по престольным праздникам. На Пасху гимназистки приносили крашеные яйца и куски куличей, завернутые в синюю сахарную бумагу. Любили у нее сидеть и чай пить вприкуску. У Жуковой и родственников не было, кроме какой-то двоюродной племянницы или племянника в Царевококшайске. Тот уж после похорон приехал, теткин дом продал и укатил обратно. Да там и дом-то был одно название – покосившийся, с гнилыми нижними венцами. И баня такая же. Как там у древних… Не был. Был. Никогда не будет.

ШЕНКУРСК II


       Начало девятнадцатого века в Шенкурске стало началом века просвещения. В восемьсот четвертом году в городе открылось первое учебное заведение – приходское училище.2 В нем был всего один класс и тринадцать учеников. В день его открытия на нужды училища было пожертвовано сто шесть рублей с полтиною. Городничий Странден, уездные судья Львов, исправник Кочерин, казначей Четверухин и соляной пристав Дьячков дали по десять рублей. Какой-то купец из Калужской губернии дал четвертную, градский голова купец Подосенов дал пятнадцать рублей, форшмейстер3 Котов и верховажский купец Заровников по пять рублей. Секретарь земского суда Федор Резанов – два с полтиной , а бухгалтер уездного казначейства Степан Резанов и верховажский купец Швецов оторвали от себя по два рубля.4 Вообще в первые десять лет существования у училища с деньгами было совсем плохо и градский голова Иван Подосенов... содержал его на свой счет. Предоставил ему дом и постоянно жертвовал различные суммы. Тут можно было бы провести параллель или даже перпендикуляр из девятнадцатого века в..., но мы этого делать не будем, поскольку толку в этом... Collapse )

ВЕЛЬСК II



     В 1780 году Вельский посад был, наконец, переименован в город Вельск. Населяло город к тому времени сто шестьдесят пять человек – почти поровну мужчины и женщины. Более всего проживало чиновников – четыре десятка, а менее всего крестьян – семь человек. Полсотни мещан, двадцать восемь отставных солдат и тридцать семь лиц духовного звания. Сорок чиновников на сто шестьдесят пять жителей. Конечно, в Вельске появились сразу и городское правление, и уездный суд, и сиротский суд, и казначейство, и почтовая контора, но.... Самое удивительное, что этого количества чиновников не хватало. Какой-нибудь английский или голландский историк или экономист голову сломает, пытаясь понять зачем... какого..., а мы только плечами пожмем и усмехнемся. Collapse )

(no subject)

Иногда говорят, что во многих наших бедах, в нашей отсталости и дикости виновато православие. Защищать православие не стану. Оно и без моей защиты как-нибудь справится, но расскажу две истории. В 1794 году в Вологодском наместничестве священник Иоанн Осокин из города Вельска по собственной инициативе организовывает народное училище. С разрешения, конечно, властей. Сам занимается с детьми у себя дома. Две зимы продержалось народное училище и закрылось. Родители забирали детей, поскольку не видели пользы в их обучении. Через двадцать два года упорный Осокин делает вторую попытку организовать училище. Тут уж и светские власти и его непосредственное духовное начальство ему просто не дали разрешения. Это была первая история. Теперь вторая. В 1787 году по предписанию Тамбовского наместника, которым был тогда Гавриил Романович Державин, открыли народное училище в Шацке. Обучаться там могли дети дворян, купцов и духовенства. Городничему Сабурову было велено «на первый случай указом набрать детей хотя бы до двадцати четырех». Купец Милованов отписал для училища дом, из Тамбовского приказа общественного призрения прислали учителя, а городничий назначил сторожем солдата из гарнизонной команды. Через три года, как только Державина из Тамбова отозвали, училище закрылось по причине отсутствия в нем учеников. Шацкие обыватели писали в Тамбов правителю Тамбовского наместничества генерал-поручику Звереву: «Купецких и мещанских детей в школах не состоит, да и впредь к изучению в училища отдавать детей не стоит, и мы не видим для себя от них пользы». Ну, что касается первого случая, то с ним все понятно - виновато православие. Надо было упорнее добиваться открытия народного училища, а что касается второго случая... и пятого... и двадцатого...