Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...


(no subject)

Что удручает в ситуации с омоновцем, пнувшем женщину в живот или с другими омоновцами, проломившими голову девушке. Не то, что женщина, которую пнули в живот, все омоновцу простила и даже не то, что теперь нельзя жить по известному библейскому правилу, но то, что когда придет время суда над ним, если оно, конечно, придет при нашей жизни, этот ... будет стар, у него будет больное сердце и камни в почках, он будет ничего не помнить, у него будут трястись руки и слезиться глаза, он будет блеять, что выполнял приказ, что ему промывали мозги, адвокат докажет, что он был чипирован и покажет шрам на лысой голове, начальник его давно умрет или уедет в другую страну, срок давности истечет и вообще никто не захочет ворошить прошлое, потому, что оно давно прошло. Вот и выходит, что надеяться можно только на боль в сердце и камни в почках. Такие, которые не растворяются с помощью таблеток.

(no subject)



Провинция справляет Рождество. На самом деле, до Рождества еще почти месяц, но на площади перед дворцом наместника, у подножия чугунного памятника вождю мирового пролетариата, уже открылась рождественская ярмарка. Еще вчера, увязая по щиколотку в серой соленой каше подтаявшего снега, звонко роняя железные трубы, оглушительно хлопая на сыром холодном ветру разноцветными полотнищами и стуча друг другу молотками по пальцам, рабочие монтировали эстраду, а уже сегодня на ней выступает художественная самодеятельность - двое мужчин в казакинах, военных фуражках и с балалайками в руках, багровея от натуги, пляшут вприсядку. Позади мужчин стоят женщины в красных сарафанах и цветастых шалях поверх серых пуховых платков, детишки, наряженные скоморохами, и баба Яга с метлой. Поют какую-то народную песню, притоптывают ногами, а баба Яга совершает метлой воздухоплавательные движения. Чуть поодаль от бабы Яги стоит дородный наместник в черном кожаном пальто с меховым воротником, на который выложены все три наместниковых подбородка. Рядом с наместником свита, состоящая из одной тощей женщины в пуховике, одной толстой женщины в каракулевом полушубке с большим количеством суетливых рук и еще большим количеством пухлых, в перетяжках золотых колец, пальцев, одного мужчины с хитрожопым выражением лица и еще двух мужчин без всякого выражения лиц. Перед сценой стоят несколько мамаш с колясками, в которых лежат и упревают наряженные полярниками младенцы. За мамашами переминается с ноги на ногу старший лейтенант полиции женского полу и время от времени зевает в кулак таких размеров, что и майор позавидовал бы. За широкой спиной старшего лейтенанта расставлены полукругом торговые палатки, привезенные с городского рынка. Торгуют в них впавшими в зимнюю спячку беляшами, медом, сувенирными лаптями, мороженой клюквой, валенками, с нашитой на голенища эмблемой автомобилей «БМВ», и пловом из большого дымящегося котла. В углу площади устроен небольшой Рождественский вертеп. Фигурки в нем деревянные, раскрашенные яркими красками и в одеждах из разноцветных тканей. У Иосифа большая окладистая борода, искусно связанная из множества веревочек с узелками и придающая ему сходство с древним шумером из школьного учебника по истории. У вертепа стоят двое: молодая женщина и ее сын лет восьми. Женщина объясняет, кто есть кто в этом вертепе:
- Вот мать Мария, вот ее муж, Иосиф, вот младенец Иисус…
- А это кто? – спрашивает ребенок, показывая пальцем на трех немолодых мужчин в затейливых головных уборах.
- Это, сынок, халвы, - отвечает мать.

(no subject)



Вчерашней ночью смотрел до тошноты советский телеспектакль театра на Малой Бронной «Равняется по площади четырем Франциям». Зачем смотрел? Не знаю. Чистой воды мазохизм. Я ведь совсем не скучаю по советскому прошлому. Поставил спектакль Леонид Броневой и еще кто-то. В восемьдесят шестом году вышел спектакль, а самой пьесе, написанной драматургом Мишариным (умер и забыт навсегда) на два года больше. Сам Броневой и играл главную роль – первого секретаря какого-то северного крайкома партии. Это при его-то ненависти к Софье Власьевне. Все слова в этой пьесе суконные, из самого дешевого, траченного советской молью, сукна. Все картонное. В море терпит бедствие сухогруз с оборудованием для нового порта, а крайком партии решает подавать экипажу сигнал SOS или бороться до конца за живучесть судна. За кадром крайкому помогает Москва. На этом фоне собачатся между собой члены бюро крайкома – первые, вторые и третьи. Тут же начальник порта, грузин Руруа, которого играет, конечно, еврей - Григорий Лямпе (помните физика Рунге в «17 мгновениях весны»? это он). Идет непримиримая борьба старого и отжившего с новым и прогрессивным. Старое, которое играет прекрасный актер Леонид Волков, не хочет давать дорогу молодому. У всех членов бюро на лацканах пиджаков – депутатские значки, а у одной женщины – звезда Героя Социалистического труда. Она из портовых крановщиц. Стараются все изо всех сил и выходит страшное, унылое говно, покрытое зеленой советской плесенью. Смотришь – и точно дышишь газом, который поднимается со дна черного болота. Вся пьеса – это разговоры в комнате заседаний под большим портретом Ленина. Да, чуть не забыл. Директор судоремонтного завода, которого обвиняют в том, что он плохо отремонтировал тонущий теперь сухогруз, оправдывается тем, что в Ленинградскую блокаду читал произведения Ленина, которые его и спасли. Броневой тоже расхаживает под портретом вождя и рассказывает о том, каким картавый был гениальным руководителем. А на площади в это время волнуется народ, у которого на сухогрузе «Челюскинец» родственники. У Броневого там племянница, которая ему как дочь. У них с женой своих детей нет. В конце пьесы секретарь крайкома выходит на площадь, чтобы их успокоить и умирает там от разрыва сердца. А сухогруз спасется. Потушит пожар в машинном отделении, запустит двигатель и поплывет домой. К чему я это все рассказал… К тому, что никак не могу это развидеть. Присоединяйтесь. Этот спектакль есть на ютьюбе. Для тех, кому в ноябре не так плохо как хотелось бы.

(no subject)

"В моей гибели прошу винить Российскую Федерацию". Мне кажется, что мы и Российская Федерация давным давно разошлись даже не как в море корабли, а как части материка вроде Гондваны и дрейфуем уже не первую сотню лет в совершенно разные стороны, оставаясь на одной и той же земле. В Российской Федерации живут чиновники, разные министры, депутаты, полицейские, ОМОН, Росгвардия, прокуроры и судьи, а мы живем в несчастной, отстающей, как двоечник, стране под названием... сами придумайте себе любое название. Кто говорит Россия, а кто - Верхняя Вольта с ядерными ракетами. У них, в Российской Федерации, империя, почти абсолютная монархия, Крым, а у нас... сами видите. Чай, не слепые. Еще вечером ты был обычный гражданин, а уже утром к тебе в квартиру врывается полиция. Собственно, ты уже и не гражданин, а подданный. И не то, чтобы приходят за коммунистами, либералами, членами профсоюзов или евреями, а мы ни те, ни другие, ни третьи и можем молчать в тряпочку. Нет, приходят за всеми без разбору. За кем хотят - за тем и приходят. Мы все равно молчим и будем молчать. Вот только если тряпочки кончатся...

(no subject)



Ни ветерка. Облака не уплывают, а истаивают на глазах. Небо под вечер так пустеет, что в нем остаются только солнце и луна – такая бледная и такая исхудавшая, точно она три недели валялась где-то за горизонтом с высокой температурой и теперь в первый раз после долгого перерыва пытается забраться повыше над лесом и полем. От нее к солнцу через все небо медленно ползет самолет и не долетев тоже истаивает. Кузнечики поют так тихо, что слов в их песнях уже и не разобрать, а только понимаешь, что это не «К нам приехал наш любимый…», а другое, печальное. Смотришь в прозрачную даль, приставив ладонь козырьком ко лбу, и надеешься разглядеть там то ли растаявшие как дым мечты, то ли новые надежды, то ли маленьких, вставших на крыло, ангелов, которые об эту пору, в самом конце бабьего лета, летают вместе со стаями стрижей и ласточек, собирающимися на юг, но снизу не разобрать кто это – то ли серафимы, то ли херувимы – видны только мелькающие между черными крыльями птиц пламенеющие в лучах закатного солнца ангельские крылья.

(no subject)



Только напишешь «бабье лето», а оно уже и кончается, а ты еще и ни слова не написал о нем из того, что раньше не было бы написано другими или даже тобой самим. Берешь пару дней в счет отпуска, едешь на природу, бегаешь в панике по полю хватаясь за чистую и теплую лазурь, которая на него льется, за седые лохмы чертополоха, за еле слышное уже пение сонного кузнечика, за летящие по воздуху паутинки и березовые листья, за почерневшие шляпки несобранных подосиновиков, в которых слизняки уже проели огромные дыры, за пронзительный писк какой-то крошечной птички, похожей на кофейную ложечку с крыльями, за скрип сосен, за остатки солнца в черной холодной воде зарастающего ряской пруда, за нарисованные рожицы на запотевшем оконном стекле дачной веранды, за треск бересты в печке, за шипение отсыревших дров, за клуб сизого дыма, вырвавшийся из приоткрытой дверцы, за гудение ветра в трубе, за банку консервов «цыпленок с рисом и овощами», за рюмку водки, за еще одну и еще две… нет, три и думаешь, что исписался, что уже пора и закругляться, сажать чеснок под зиму, солить опята, покупать кефир по акции и читать подшивки старых номеров «Науки и жизни», что завтра утром на свежую голову нужно будет купить пива и еще раз внимательно… в конце концов не стихи, а проза и тут можно посидеть, посидеть и… вообще люди живут всю жизнь без горячей воды, без аппендикса, Чехов жил и вовсе без селезенки, а уж без того, чтобы про паутинки, листья, грибы и кофейную ложечку с крыльями…

(no subject)

    Глядя на то, как мои соотечественники переживают за судьбу Северного потока, как изо всех сил морщат извилины, пытаясь понять кто вставляет ему палки в трубы - Германия или США, или Польша с Данией, или несчастный Навальный, который специально отравился, чтобы не дать завершиться строительству... , хочется сказать им - представьте себе, что Северный поток достроен и мы качаем по нему газ в Германию и вообще во всю Европу. Трамп умыт и нервно курит в коридоре. Его санкции свернуты в трубочку и засунуты куда поглубже. Валюта в Россию течет рекой и... вытекает в офшоры. Миллер и Сечин увеличат еще на пару миллионов долларов себе зарплаты. Вместо перламутровых инкрустаций на своих яхтах сделают инкрустации из природных самоцветов. Вместо старых рыбок их будет услаждать косяк новых. Еще пару золотых унитазов поставят в их бизнес-джетах. Для нас... Нет, нас они, конечно, не оставят своими заботами. Купят самых лучших и самых резиновых дубинок росгвардейцам, шлемов, бронежилетов, автозаков и водометов. Повысят им и басманным судьям зарплаты. Может, даже пенсионерам увеличат ежемесячную пенсию рублей на двадцать. Считай, целая буханка черного. Не жук начихал.
    Если честно, то я думаю, что дело тут совсем не в газе. Я был на заводе, где делают эти трубы. Трубы отличные. Толщина стенки, если мне не изменяет память, около пяти сантиметров. Диаметр огромный. По такой трубе, особенно, если ты небольшого роста, можно, в случае чего, убежать куда хочешь - по Северному потоку в Германию, по Южному потоку в Турцию, по Силе Сибири - в Китай. Даже переодеваться в женское платье не нужно. В Германию, конечно, ближе всего.

(no subject)

На днях ехал в такси. Таксист попался молодой и очень разговорчивый. Очень потому, что со мной редко кто заговаривает на улице и в такси тоже. Лицо у меня не располагает. Практически он сам с собой и разговаривал. Я ограничивался междометиями. Рассказал мне, что раньше служил в Росгвардии, но ушел - платят мало, продвинуться никуда без взяток невозможно, а офицеры с утра пятницы уже пьяны и отвратительная еда, хотя ее и давали в больших количествах. Такую он к ней неприязнь испытывал, что кушать не мог. Тут я рот раскрыл и говорю, что Навальный как раз и расследовал дело о еде, которой ваш бывший начальник окормлял росгвардейцев. Таксист отмахнулся и сказал, что с Навальным все ясно - это проект Кремля. После чего я снова перешел на междометия. Иногда мне кажется, что у некоторых людей в голове, как у бинарных боеприпасов стоит перегородка - в одной безвредное само по себе вещество и в другой такое же. Перегородка разрушится и все - нарушение обмена веществ и гипогликемическая кома. Только у этих людей, если конечно вам удастся разрушить эту толстую и окостеневшую перегородку, произойдет смешивание пшенной каши с перловой и больше ничего.

(no subject)



Напишешь «опавшая листва» и дальше лучше ничего не писать – ни про моросящий дождь, ни про бледное, анемичное солнце, выглядывающее сквозь серые тучи, ни про мокрые лепестки отцветших хризантем и астр в парке, ни про пламенеющие кисти рябин, ни про лежащие в траве антоновские яблоки, ни про прозрачный осенний воздух, ни про ледяную синеву и перистые облака, уплывающие к югу, ни про горький дым, ни про свежевыкрашенную скамейку в парке, ни про тонкие озябшие пальцы, пахнущие жареными пончиками, ни про легкую и светлую печаль с терпким привкусом красного сухого вина, ни про остывшие и немного замасленные воздушные поцелуи, ни про бутылку отвратительного коньяка московского разлива, которую ты выпил потом, закусив горстью леденцов от кашля, ни про такой же, как и коньяк, скандал, устроенный дома на пустом месте… а лучше пойти спать и проснуться ближе к весне – исхудавшим, с шестимесячной щетиной, полностью потерявшим память о событиях прошлой осени, очумело бродить по квартире, сосать от голода пустые бутылки, грызть сухие макароны и звонить на работу не отвечающей жене.