Category: природа

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...

ПУДОЖ IV



       Только к лету двадцатого года части регулярной Красной Армии освободили уезд от белых. Началась советская жизнь. На самом деле она началась еще раньше, весной девятнадцатого, когда в Пудоже начала выходить газета «Звезда Пудожа», редактором которой стал присланный из Петрограда большевик Константин Хряпин. Советская власть хотела от Пудожа и уезда только одного – леса. Бревен, досок, брусьев, горбыля и… чем больше – тем лучше. Уже в двадцать втором году трест «Севзаплес» начал промышленную заготовку древесины для нужд промышленности Петрограда. Для нужд его жителей Пудожский уезд поставлял дрова. В двадцать четвертом в уезде возобновил работу реконструированный Шальский лесопильный завод, стоявший с самого начала Первой мировой. Его продукция уходила на экспорт. Еще через четыре года в самом Пудоже возник промкомбинат, в котором было несколько деревообрабатывающих станков и пилорама. Оснащен он был локомобилем – паровым двигателем на колесах. К середине двадцатых годов леса стали заготавливать по четверти миллиона кубометров древесины ежегодно. В двадцать девятом в Пудоже был организован леспромхоз. Все это, конечно, довольно скучные материи – все эти доски и бревна. Если я вам скажу, что на лесозаготовках стали применяться лучковые пилы вместо привычных двуручных, гусеничные тракторы, конные, тракторные и автомобильные краны-деррики… вам станет еще скучнее. Между прочим, советский краевед рассказал бы еще о развернувшемся соревновании между лесорубами. К примеру, в тридцать пятом году лесоруб Петр Филатов, работая лучковой пилой стал заготавливать в день по шестнадцать кубометров леса. Два обычных лесоруба, оборудованных обычной двуручной пилой, заготавливали меньше одного Филатова, а когда он стал работать с двумя подручными и через республиканскую газету «Красная Карелия» вызвал на социалистическое соревнование… Ладно, не буду. Только скажу, что жили лесорубы по дюжине человек в избушках, в которые можно было залезть только ползком. Освещались избушки лучинами. Иногда и избушек не было – строили шалаши, а бока этих шалашей прикрывали досками. Спали на соломе вокруг очага, горевшего всю ночь. Collapse )

(no subject)

В середине августа, когда уже понятно, что чуда не случится и лето все равно кончится, открывается сезон охоты на уток. Еще за две или за три недели до этого на берегах небольших речек, озер и болот появляются новые, с иголочки, охотники этого года. Им еще рано охотиться. У охотника этого года ствол на ружье даже и не начал раздваиваться, у него спаниелю еще три месяца отроду и работает он только по разноцветным, пронзительно пищащим, игрушечным резиновым уткам, но он уже может выгуливать свое снаряжение – дудеть изо всех сил в манок с двойным пищиком, доставать из нового чехла новое ружье, прицеливаться в ворон и, сидя в укрытии, со специального пульта дистанционно управлять частотой взмахивания крыльев механического селезня, купленного за несусветные деньги в охотничьем магазине. Учится будущий охотник хлопать себя по бедрам, кричать «Дуплет! Дуплет!» и даже, хоть это и не очень приятно, не глотать, а выковыривать из щелей между зубами мелкую дробь, которой заботливая жена в учебных целях предусмотрительно нашпиговала привезенную из дому запеченную курицу. Правду говоря, выковыривать дробь все равно лучше, чем учиться выкуривать медведя, хотя бы из пустой прошлогодней берлоги, тыкать в нее длинной жердиной и при этом изо всех сил еле слышно кричать пересохшим горлом: «Выходи по-хорошему!»

(no subject)

Идет холодный дождь, а еще три часа назад была страшная жара, какая бывает в начале августа и осовевшие от нее воробьи молча сидели на коньке собачьей будки с открытыми клювами. Сквозь шпалеры в беседку заглядывают мокрые, взъерошенные ветром золотые шары и темно-синие клематисы. На столе лежит зеленое яблоко, стоит недопитая бутылка красного чилийского вина, половинка арбуза на тарелке и блюдце с черными косточками, по которым, ежесекундно поскальзываясь всеми шестью ногами, падая и снова вставая, неутомимо ползет оса. Дождь шумит, но не веселым и разноцветным летним шумом, а монотонным и белым, какой бывает только осенью. Воздух, который еще днем был влажным, душным и тяжело пах флоксами, становится свежим, мятным, немного зябким и наполняется мурашками. Оса наконец добирается до края блюдца, переваливается через него и падает прямо в щель между досками стола, на пол, на крышку люка от погреба, в холодной пыльной темноте которого, двухдневные огурцы в маленьких банках, переложенные листьями хрена, лавровым листом, зубчиками чеснока и ветками укропа мало-помалу превращаются из малосольных в соленые, а в больших, трехлитровых, настаивается сладкий смородиновый компот с апельсинами. В самом углу, уже оплетенная паутиной, притаилась бутылка с готовой к употреблению земляничной настойкой. Никто о ней и не думал забывать.

(no subject)



Село Липин Бор на берегу Белого озера. Ухоженные клумбы с лилиями и флоксами во дворе районной поликлиники. Мамаши, гуляющие с детишками по единственной улице, ведущей на причал. Аккуратно побеленная Троицкая церковь. Заброшенный причал из полуразрушенных старых бетонных плит с торчащими черными ребрами арматуры. Чугунные ржавые кнехты. Одинокая молодая девушка без устали фотографирующая себя смартфоном на фоне озера. Ветра нет и девушке приходится встряхивать головой, чтобы создать иллюзию развевающихся волос. Издали кажется, что у нее нервный тик. Одинокий рыбак украдкой наблюдающий за одинокой девушкой. Озеро Белое - бескрайнее и пустынное с одинокой лодкой застывшей в полукилометре от берега. Невидимый в голубой дымке противоположный берег. Здесь, в Липином Бору, можно окончательно и бесповоротно спиться лет за пять, а если выходить осенью хотя бы раз в неделю на причал и стоять на ледяном ветру под дождем, то и за три можно управиться. Страшно подумать какие магнитики здесь вешают на холодильники...

(no subject)



Идет холодный дождь, а еще вечера была страшная жара, какая бывает в конце августа и осовевшие от нее воробьи молча сидели на коньке собачьей будки с открытыми клювами. Сквозь шпалеры в беседку заглядывают мокрые, взъерошенные ветром золотые шары и темно-синие клематисы. На столе лежит зеленое яблоко, стоит недопитая бутылка красного чилийского вина, половинка арбуза на тарелке и блюдце с черными косточками, по которым, ежесекундно поскальзываясь всеми шестью ногами, падая и снова вставая, неутомимо ползет оса. Дождь шумит, но не веселым и разноцветным летним шумом, а монотонным и белым, какой бывает только осенью. Воздух, который еще днем был влажным, душным и тяжело пах флоксами, становится свежим, мятным, немного зябким и наполняется мурашками. Оса наконец добирается до края блюдца, переваливается через него и падает прямо в щель между досками стола, на пол, на крышку люка от погреба, в холодной пыльной темноте которого, двухдневные огурцы в маленьких банках, переложенные листьями хрена, лавровым листом, зубчиками чеснока и ветками укропа мало-помалу превращаются из малосольных в соленые, а в больших, трехлитровых, настаивается сладкий смородиновый компот с апельсинами. В самом углу, уже оплетенная паутиной, стоит бутылка с готовой к употреблению земляничной настойкой. Почему-то ей кажется, что про нее забыли.

(no subject)



Не клюет, холодно, руки заледенели. Не клюет, хоть тресни, дождь моросит, холодно, перед тобой какой-то мужик поймал одну щуку на полкило, другую щуку на килограмм, и укатил, радостный, в Москву. Не клюет, хоть лопни. Еще один поймал трех окуньков, здорового карася с красной икрой и не уходит. Не клюет, хоть пополам разорвись, холодно и дождь идет со снегом. Пьешь чуть теплый чай из термоса и думаешь о том, что хорошо бы завелась в этом озере акула, сожрала бы всех щук, карасей, мужика с икрой, лодкой, веслами, тремя его удочками и все равно бы осталась голодная, а ты бы сидел на высоком берегу, пил свой чай с коньяком, откусывал бы на глазах у этой акулы от преогромного бутерброда с копченой грудинкой и говорил ей:
- Ну, что, съела?! Дура, ты, дура. Образина ты морская. А нечего было в озере заводиться. Вот как льдом все затянет – и на сушеного мотыля кидаться станешь с голодухи-то.

(no subject)



    Прежде, чем обойти три раза озеро Светлояр против часовой стрелки и сесть на берегу, и смотреть, как солнце закатывается за верхушки сосен? и слушать изо всех сил – не раздастся ли колокольный звон храмов подводного града Китежа из темных глубин, мы с женой поднялись на холм, на котором стоит деревянная церковь Владимирской Божьей матери. Я потрогал небольшое углубление в каменном валуне, про которое молва говорит, что это след Богородицы. После дождя в углублении была вода. Целебная, как утверждает все та же молва. Посмотрел на пригоршню мелочи, насыпанную рядом. Среди потемневших от времени российских гривенников, полтинников и рублей лежала блестящая монетка в одну шведскую крону. Метрах в десяти от камня я увидел столбик с указателем «Ключик Кибелёк». Молва, которая знает и про ключик, говорит, что вода его не менее целебна, чем та, что в углублении камня, на который ступала Богородица. Список болезней, от которых лечит вода этого ключа я и до середины не смог прочесть. Там было даже увеличение женской силы. Правду говоря, этот список, найденный где-то в Интернете, мне зачитала жена, которая, на самом деле, и есть молва.
И мы пошли туда, куда показывала стрелка. Сначала мы шли по тропинке через залитую медовым и янтарным предзакатным светом березовую рощу, перешагивая через корни деревьев. Через километр или около того тропинка спустилась к ячменному полю и уперлась в огромную лужу, которую мы, с немалым трудом продравшись сквозь заросли бузины, сумели обойти и потом долго шли по раскисшей дороге через поле. Посреди него стоял еще один столбик с указателем, на котором было написано «Ключик Кибелёк» и был нарисован человечек с рюкзаком на спине и посохом в руке. У подножия столбика лежал дохлый ежик, за право клевать которого дрались три черных ворона. Не то, чтобы нам стало не по себе, и мы подумали, что ключик Кибелёк мог бы быть и поближе…, но стало и подумали, да.
    Наконец дорога подошла к лесу, уже не березовому, а смешанному, более темному и более сырому. Тропинка уходила в его глубь. Мы обернулись, посмотрели на залитое солнцем поле, и пошли дальше, прибавив шагу, перепрыгивая через большие и маленькие лужи и уже не заботясь о том, чтобы не забрызгаться грязью. Мы шли мимо больших трухлявых пней, усыпанными гроздьями опят, мимо старых подосиновиков, на огромных осклизлых шляпках, которых сидели крошечные изумрудные лягушата, мы… вдруг увидели полусгнившие деревянные мостки и обрадовались, что ключ уже рядом.
    Метров через сто или больше мостки кончились и тропинка, или, вернее, то, что от нее осталось, стала стекать вниз, к болоту. Где-то километрах в трех или четырех или пяти от нас солнце закатывалось за верхушки сосен, растущих на берегу озера Светлояр, а здесь комары такими огромными глотками пили из тебя кровь, что было слышно, как они ее судорожно глотали. Не то, чтобы мы подумали…, но в тот момент, когда мы чуть не поругались, снова начались мостки.
По мосткам мы через пять минут добежали до колодца под двускатным навесом. Рядом с колодцем, на скамеечке, стояло пластмассовое ведро и два маленьких ковшика. Жена зачерпнула ковшиком воду, пригубила, сказала «кисленькая» и отдала ковшик мне. Я пил эту кисловатую на вкус, желтоватую на цвет воду и думал – зачем мне, немолодому уже мужчине с сединой в бороде, пусть даже и в расцвете сил, увеличение женской силы?
    Сил, на то, чтобы обойти озеро Светлояр, как предписывает ритуал, три раза, у нас уже не было. Мы обошли его всего один раз* и пошли мокрыми и грязными ногами в гостиницу. Там нам рассказали, что от озера до ключика Кибелёк всего пять километров в обе стороны. Так мы и поверили. Не меньше пяти в одну.
    И еще нам рассказали, что мы не дошли буквально метров сто до могил трех старцев, которые, по преданию, защищали подступы к граду Китежу от войск Батыя. Молва утверждает, что земля с этих могил целебна. Вот только молва, как я ее ни пытал, не сказала мне, что с этой землей надо делать – то ли прикладывать к больному месту, то ли есть, то ли хранить под подушкой. Еще и велела не задавать дурацких вопросов.

*Потом выяснилось, что ритуал допускает обхождение озера всего один раз. Можно или три или один. Лишь бы не два.



(no subject)



От тепла лед на озере так истончился, что стал похож на бумагу с водяными знаками. Одинокий рыбак, с раннего утра удящий рыбу, опирается не столько на этот прозрачный лед, сколько на свое отражение в темной воде под ним. Уже рыбы, которые с начала апреля между сезонами зимней и летней рыбалки уходят в законный отпуск для устройства личной жизни, просили его по-человечески: «Мужик, ну иди ты домой! Заколебал уже своей удочкой! Забирай приманку – дома под водку она отлично пойдет. Телевизор посмотри, почини кран на кухне, в конце концов, жену возьми за живое починкой этого крана. Летом вернешься. Да не уплывем мы никуда! Это же озеро, мать твою!», уже в кармане его куртки швы разошлись от звонков жены по мобильному телефону, уже дети выросли, разъехались в разные города и нарожали внуков, уже его секретарша вернулась к мужу и снова ушла, уже проезжающие машины стали гудеть рыбаку, а пролетающие самолеты качать ему крыльями и пролетающие птицы… что с них взять с безмозглых, уже проходящие мимо пионеры давно прошли, и ушли к чертовой матери, а многие из них даже на пенсию, «уже нам всем темно представляется, и мы едва...», как писал Николай Васильевич Гоголь в самом конце неугасимо горящего второго тома своей бессмертной поэмы.

(no subject)



Фотографии synthesizer

    Чем меньше русский провинциальный городок и чем дальше он забрался в глушь – тем больше он похож на обитаемый остров в океане. И ехать-то к нему надо по плохой дороге, а потом и вовсе без нее, и автобус туда идет только раз в сутки, и сломается он по пути, и последний километр или полтора придется пылить на своих двоих по обочине, если лето, или чавкать по ней же, если осень или весна и, самое загадочное – та же самая дорога обратно будет еще труднее. Выбраться из такого городка совершенно не представляется возможным. На вторые сутки, хоть бы и приехал человек из самой Москвы с двумя мобильными телефонами, и беспрерывно звонил бы по ним, выясняя почем нынче доллар или какая-нибудь кредитная ставка – ни с того, ни с сего заводится у этого москвича сам собой огород с картошкой и свеклой, появляются удочки, а то и бредень. К концу третьего или четвертого дня научается он гнать чистый как слеза, крепчайший самогон на смородиновых или березовых почках, а уж недели через три один или два чумазых мальчишки точно будут кричать ему «Папка, купи мороженого!» И месяца не пройдет, как человек перестанет узнавать в лицо свои мобильные телефоны, перестанет ежечасно подносить их к уху, отвечать на звонки... да и не будет их вовсе, этих телефонов, потому, что красивая, но строгая жена его завернет оба бесовских аппарата в чистую тряпицу, и спрячет от греха подальше в жестяную банку с сахаром-песком. Да откуда же у него возьмется жена? – спросит дотошный читатель. Да оттуда же, откуда и огород. Природа этих удивительных процессов изучена еще очень плохо. Да и кому ее изучать? Ученые в медвежьи углы приезжают редко. Впрочем, ученые наши, из тех, что еще остались, если и покупают билеты, то совсем в другую сторону.
    Не будем, однако, затягивать предисловие и перейдем к предмету нашего рассказа. Обитаемый остров Белозёрска расположен на самом берегу Белого озера. Возраст этого города столь почтенен, что и сама Москва ему приходится если не племянницей, то уж точно младшей сестрой. Если не слушать местных краеведов, которые, как и всякие краеведы-энтузиасты, заговариваются до того, что основали Белозерск еще древние шумеры, о чем свидетельствуют многочисленные глиняные черепки, правда, без клинописи, а почитать русские летописи, то в них написано «Рюрик седе в Новегороде, а Синеус, брат Рюриков на Белеозере, а Трувор в Изборске». Было это в далеком 862 году. В то время Белозёрск находился на другом берегу озера. Первые несколько веков своего существования он несколько раз менял свое расположение. То поиски более выгодного места на торговом пути, то эпидемия чумы заставляла переселяться белозёров с одного берега озера на другой. В те баснословные времена землю сотками еще не мерили и не брали кредиты на ее покупку. Переезжать можно было куда глаза глядят. Немногочисленные пожитки собирали быстро. Жаль, что те времена безвозвратно прошли. Вот бы сейчас собраться и переехать, к примеру, всей Москвой куда-нибудь за Урал. Так, чтобы даже с собаками и милиционерами. Только Лужкову ничего не говорить. Проснется он, выйдет на балкон своей резиденции на Тверской, а вокруг – никого. Только черные тучи, которые он разгонял столько лет, грозно нависают над его головой.
    Но вернемся к Белозёрску. В конце концов, город так удачно расположился, что к нему не только враги, но и свои стали добираться все реже и реже. Правда… было два случая. В тринадцатом веке, татары вздумали захватить Белозёрск (честно говоря, они не знали, что это Белозёрск – они просто шли захватывать все, что захватывается), но заплутали в непроходимых лесах. К тому же у них кончились беляши и под угрозой голодной смерти они отступили к своему Бахчисараю. Второй случай произошел уже в Смутное время. Отряд поляков шедший совершенно в другую сторону заблудился и вышел под стены Белозёрска. Сам заблудился. У них не было даже Сусанина, чтобы на нем отыграться. Мужчин тогда в городе почти не было – все ушли в ополчение к князю Пожарскому. Интервенты захватили город. Переночевав, поняли, что сбились с дороги на Краков и ушли. И это все. На тысячу с лишком лет истории маловато будет.
    Белозёры очень переживали из-за своего, более чем скромного, участия в событиях текущей политической истории России. Чтобы как-то исправить положение, они предлагали Ивану Грозному переселиться к ним вместо Александровой слободы и даже выкопали секретный бункер для царя. Грозный, однако, не поехал. Тогда решили прокопать такой же секретный тоннель до самой Москвы, чтобы в случае опасности вывезти в Белозёрск знаменитую библиотеку царя, и даже стали копать, но… сбились с пути и вышли к Петербургу, которого тогда еще и в помине не было. Ну, а поскольку Иван Васильевич был не Петр Алексеевич и болотами не интересовался, то и толку от этих титанических усилий было как от… До сих пор краеведы не могут простить этой ошибки в расчетах прокладчикам тоннеля. Они уж и на рисованной от руки карте города крестиками обозначили мест пять или шесть, где библиотека могла укрываться, и три разных списка найденных книг составили, и…
    В девятнадцатом веке, в царствование Николая Первого, сонная тишина Белозёрска была нарушена строительством обводного канала огибающего юго-западную часть озера. Строили канал для защиты судов от непогоды, поскольку з-за сильных ветров деревянные суда во множестве гибли каждый год во время навигации на озере. Тысячи и тысячи деревянных свай забили местные крестьяне для укрепления берегов канала. И, наконец, настал черед последней сваи, которую должен был забить собственноручно генерал-адъютант граф Клейнмихель, руководивший строительством. Само собой, свая должна была быть золотой, как и полагается в подобных случаях. После того, как посчитали сколько она будет стоить, то сильно уменьшили ее в диаметре. Потом еще немного посчитали… Короче говоря, в окончательном варианте Клейнмихель должен был забить маленький золотой гвоздик в одну из деревянных свай, а чтобы никто не покусился на драгоценный металл и воровским манером его потом не вытащил, то забил он на всякий случай медный, а золотой увез от греха подальше с собой в Петербург. Ну, а раз уж украсть его в таком раскладе было никак невозможно, то по просьбе графа, в которой никто не смог ему отказать, гвоздь отковали килограмма на полтора весом. Еще и украсили гравированным графским девизом «Усердие все превозмогает». Теперь этот гвоздь находится в запасниках петербургского железнодорожного музея, поскольку Клейнмихель по совместительству был еще и главноуправляющим путями сообщений. Администрация Белозёрска обила все пороги, требуя возвращения гвоздя на свою историческую родину. Какое там… Такой гвоздь и своя Вологда не отдала бы, а уж чужой Петербург и подавно.
    Что же до медного брата этого уникального эскпоната, то в редкой белозёрской семье не найдете вы в шкатулке вместе с семейными реликвиями позеленевший от времени медный гвоздь с отпечатками графских пальцев. На крошечном лотке с сувенирами возле моста через ров*, окружающий валы древней крепости, можно купить хоть десяток таких гвоздей. Жаль только, что покупателей мало. Туристы Белозёрск не жалуют, а зря. С набережной Белозёрска видно, как синее Белое озеро впадает прямо в синее небо. В хорошую погоду, на лодке, хоть бы и на веслах, можно доплыть до самых облаков. Ну, пусть и не до всех, но до кромки низких, кучевых, точно.
    И еще. Таких вкусных и таких огромных румяных пирогов с начинкой из головы палтуса, которые пекут в местной кулинарии, я не едал нигде.

* Во рву воды давно нет. На одном склоне рва смекалистые белозёры устроили концертную площадку, а на другом – скамеечки для зрителей. Между ними болото и растет камыш. В таком концертном зале не обходится без того, чтобы сольные выступления не превращались в хоровые. Особенно перед дождем. Местные исполнители привыкли и дружного кваканья не смущаются – продолжают петь, как ни в чем не бывало, а вот заезжие… Впрочем, заезжие здесь бывают редко.

Collapse )