Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...


(no subject)

О Постум! Постум! Льются, скользят года!
Какой молитвой мы отдалим приход
Морщин и старости грядущей,
И неотступной от смертных смерти?..

(no subject)

"В моей гибели прошу винить Российскую Федерацию". Мне кажется, что мы и Российская Федерация давным давно разошлись даже не как в море корабли, а как части материка вроде Гондваны и дрейфуем уже не первую сотню лет в совершенно разные стороны, оставаясь на одной и той же земле. В Российской Федерации живут чиновники, разные министры, депутаты, полицейские, ОМОН, Росгвардия, прокуроры и судьи, а мы живем в несчастной, отстающей, как двоечник, стране под названием... сами придумайте себе любое название. Кто говорит Россия, а кто - Верхняя Вольта с ядерными ракетами. У них, в Российской Федерации, империя, почти абсолютная монархия, Крым, а у нас... сами видите. Чай, не слепые. Еще вечером ты был обычный гражданин, а уже утром к тебе в квартиру врывается полиция. Собственно, ты уже и не гражданин, а подданный. И не то, чтобы приходят за коммунистами, либералами, членами профсоюзов или евреями, а мы ни те, ни другие, ни третьи и можем молчать в тряпочку. Нет, приходят за всеми без разбору. За кем хотят - за тем и приходят. Мы все равно молчим и будем молчать. Вот только если тряпочки кончатся...

(no subject)



… и уже перед тем, как лечь спать в половине третьего утра, случайно глянешь в окно и увидишь там серые ветки рябины, светло-серое небо в темно-синих облаках, бледные как смерть звезды в прорехах между облаками, полоску тумана мало-помалу уползающего в овраг, заросли бузины, ивы, растущие по берегам ручья, бескрайнее поле на другой стороне оврага и на самом краю этого поля, где-то уже на границе с землями антиподов, мерцает из последних сил тусклый желто-красный огонек. Как представишь лампочку под жестяным абажуром на проводе, которая качается на ветру и отбрасывает длинные черные тени на какой-нибудь покосившийся дом, на сарай, на давно опустевшую и заросшую крапивой собачью будку, на всю твою жизнь, как всей кожей почувствуешь тонкий железный скулеж ржавого крюка, на котором лампочка подвешена… такая возьмет тоска, такая охватит безнадега, что всю ночь будут сниться бескрайнее серое поле, ивы и кусты бузины, с которыми ты идешь и идешь по нему по колено в тумане, по тлеющим звездам, по еще теплым петляющим следам только что прошедшей здесь жизни и не только никак не можешь ее догнать, но даже и понять в какую сторону она пошла.

(no subject)



Идешь по полю, а в нем что только не цветет – и горицвет кукушкин, похожий своими нежно-розовыми продолговатыми лепестками на растрепанные девичьи мечты после их столкновения с действительностью, и куриная слепота – такая желтая, что от нее слепнут не только куры, но и петухи, и голубые колокольчики, от которых зной звенит еще сильнее, и полевая гвоздика, в просторечии именуемая часиками, и… взгляд приковывает почему-то высохший, скрюченный прошлогодний борщевик в рост человека. Стоишь и смотришь как завороженный на то, как его ветром наклоняет то в одну, то в другую сторону, как шевелятся хрупкие мертвые серые ветви – того и гляди сломаются. Какая-то птица летает над болотом на краю поля и кричит, кричит так пронзительно точно ее вот-вот… или тебя, и она это предчувствует, но сказать не умеет.

(no subject)

Когда едешь по полупустым московским дорогам, начинаешь замечать то, чего раньше не замечал и не ощущал. ТТК асфальтирован отвратительно. Заплатка на заплатке. В пробках, когда медленно переставляешь колеса, этого не чувствуется, а теперь, когда скорость выше, сразу все и повылезало. Впрочем, это касается не только ТТК. К бордюрам претензий нет. Они стоят насмерть.

(no subject)

Мало кто знает, что к концу жизни обер-прокурор Синода Победоносцев ужасно мучился бессонницей. Бывало не мог спать несколько ночей кряду. На Литейном проспекте, в доме духовного ведомства, где он жил, был устроен ему просторный кабинет, по которому их высокопревосходительство, расправив свои огромные совиные крыла, ходили по ночам из угла в угол. Ходит, перьями шелестит и глазами хлопает. Да так громко хлопает, что его камердинер, спавший у дверей на сундуке, просыпался в холодном поту. Мыши - и те боялись Константина Петровича. Горничная как придет по утру мести его кабинет - так две или три мертвых мышки, с зажмуренными от ужаса глазами, и выметет, а что помету мышиного...

(no subject)

Взять, скажем, дядю Ваню и отправить его действующим лицом в советские пьесы. Не главным, конечно, а второстепенным. Пусть посмотрит на ангелов и небо в алмазах в «Днях Турбиных» или в «Беге» или даже в «Оптимистической трагедии». Нет, лучше в эти пьесы посылать подполковника и батарейного командира Вершинина, раз уж он для будущей жизни живет, работает, страдает и творит. Дядю Ваню в «Оптимистическую трагедию» посылать нельзя. Там его наверняка или посадят или вовсе застрелят как контру. Впрочем, и Вершинину тоже придется несладко. Что Оптимистическая трагедия», что «Любовь Яровая»… Везде революционная матросня, комиссары с наганами и чекисты. Дядю Ваню лучше в «Покровские ворота» родным братом Хоботова. Как раз в той сцене, где он кричит Маргарите: «Я мог быть ученым, мог книги писать, а стал каким-то столоначальником, блохоискателем, сундуком». Или в «Утиную охоту»… Нет, туда страшно. Лучше в володинский «Осенний марафон». Целее будет. И потом вернуть его обратно в «Дядю Ваню» Напьются они на радостях с Астровым… Рассказов будет до утра, но Соня им не поверит – подумает, что привирает дядя спьяну. Хорошо бы еще Лопахина отправить в будущее. Стал бы он после этого покупать сад и строить дачи. Собрал бы свои денежки Ермолай Алексеевич и уехал бы в Париж вместо Раневской.

(no subject)

В семьсот девяносто седьмом году в Пудоже при невозможности возвратить долг кредитор имел право заставить должника отрабатывать его. Сколько нужно для возвращения долга – столько и отрабатывать. Пудожский мещанин Иван Баканин «по разным несчастным случаям впал в неоплатные долги сумма которых простиралась до десяти тысяч трехсот рублей». Один из баканинских кредиторов согласился взять его на отработку с условием каждый год списывать с общей суммы долга двадцать четыре рубля. Иски о взыскании этих долгов были предъявлены в городской магистрат, а тот определил «как векселедавец мещанин Баканин, по несостоянию своему, впал в неоплатный долг, которого заплатить у себя наличной суммы денег и имения не имеет, а для того учинить с ним следующее: на основании Высочайшего 19 июля 1736 года указа, отдать его, векселедавца Баканина…кредитору Ерофееву… на четыреста тридцать лет и десять с половиной месяцев в работу, с тем, чтобы он выжил у него те годы и с работы его не отлучался и не бежал; а если же убежит, то отдан будет, как вышеописанной закон повелевает без зачету в каторжную работу…». Такое долговое рабство называлось «в зажив головою». Кабы мещанин Баканин не отдал Богу душу через два года, то и сейчас продолжал бы отрабатывать свои долги. Уже больше половины и отработал бы.

(no subject)

Был на концерте БГ. В принципе, он мог бы и не петь – вышел бы на сцену, и мы бы все смотрели на него, вспоминая свою молодость и вообще всю жизнь – от партизан полной луны до смерти, которая ездит в черной машине с голубым огоньком. Если бы сказали: подходите по одному под его благословение – все бы и подошли, соблюдая живую очередь. И все же, что-то ушло из слов новых песен. Раньше они были волшебными, прозрачными и легче воздуха. Наберешь их несколько десятков и лети себе вместе с ними как Нильс с дикими гусями, а сейчас… Не в словах, конечно, дело, а в твоей способности летать. Короче говоря, все это словами выразить невозможно, но когда он поет одну звать Евдундоксия, а другую Снандулья ты их обеих и вспоминаешь – и перья их жемчужные, и родинку у Снандульи, и фикус, который стоял у Евдундоксии в комнате общежития с наспех прикопанным кем-то окурком в горшке.