Category: происшествия

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...

(no subject)

Теперь в почти неживом, но еще не мертвом лесу время последних, самых дрожащих, самых прозрачных и уже не содержащих ни капли серебра паутинок, почерневших грибов, хрупких серых коричневых скрюченных листьев, так и не сумевших оторваться и улететь, ломкой, покрытой тонкими трещинами сухих березовых и осиновых веток, тишины и стылой, ноющей, бесцветной и бесчувственной пустоты, которая, стоит только зазеваться, залезает к тебе внутрь, в самую середину и потом никакими силами ее оттуда не выкурить, не выпить, не выговорить и ничем не заполнить если и не до самой весны, то уж до первого снега точно.

(no subject)

Взять, скажем, дядю Ваню и отправить его действующим лицом в советские пьесы. Не главным, конечно, а второстепенным. Пусть посмотрит на ангелов и небо в алмазах в «Днях Турбиных» или в «Беге» или даже в «Оптимистической трагедии». Нет, лучше в эти пьесы посылать подполковника и батарейного командира Вершинина, раз уж он для будущей жизни живет, работает, страдает и творит. Дядю Ваню в «Оптимистическую трагедию» посылать нельзя. Там его наверняка или посадят или вовсе застрелят как контру. Впрочем, и Вершинину тоже придется несладко. Что Оптимистическая трагедия», что «Любовь Яровая»… Везде революционная матросня, комиссары с наганами и чекисты. Дядю Ваню лучше в «Покровские ворота» родным братом Хоботова. Как раз в той сцене, где он кричит Маргарите: «Я мог быть ученым, мог книги писать, а стал каким-то столоначальником, блохоискателем, сундуком». Или в «Утиную охоту»… Нет, туда страшно. Лучше в володинский «Осенний марафон». Целее будет. И потом вернуть его обратно в «Дядю Ваню» Напьются они на радостях с Астровым… Рассказов будет до утра, но Соня им не поверит – подумает, что привирает дядя спьяну. Хорошо бы еще Лопахина отправить в будущее. Стал бы он после этого покупать сад и строить дачи. Собрал бы свои денежки Ермолай Алексеевич и уехал бы в Париж вместо Раневской.

(no subject)

В семьсот девяносто седьмом году в Пудоже при невозможности возвратить долг кредитор имел право заставить должника отрабатывать его. Сколько нужно для возвращения долга – столько и отрабатывать. Пудожский мещанин Иван Баканин «по разным несчастным случаям впал в неоплатные долги сумма которых простиралась до десяти тысяч трехсот рублей». Один из баканинских кредиторов согласился взять его на отработку с условием каждый год списывать с общей суммы долга двадцать четыре рубля. Иски о взыскании этих долгов были предъявлены в городской магистрат, а тот определил «как векселедавец мещанин Баканин, по несостоянию своему, впал в неоплатный долг, которого заплатить у себя наличной суммы денег и имения не имеет, а для того учинить с ним следующее: на основании Высочайшего 19 июля 1736 года указа, отдать его, векселедавца Баканина…кредитору Ерофееву… на четыреста тридцать лет и десять с половиной месяцев в работу, с тем, чтобы он выжил у него те годы и с работы его не отлучался и не бежал; а если же убежит, то отдан будет, как вышеописанной закон повелевает без зачету в каторжную работу…». Такое долговое рабство называлось «в зажив головою». Кабы мещанин Баканин не отдал Богу душу через два года, то и сейчас продолжал бы отрабатывать свои долги. Уже больше половины и отработал бы.

(no subject)

Был на концерте БГ. В принципе, он мог бы и не петь – вышел бы на сцену, и мы бы все смотрели на него, вспоминая свою молодость и вообще всю жизнь – от партизан полной луны до смерти, которая ездит в черной машине с голубым огоньком. Если бы сказали: подходите по одному под его благословение – все бы и подошли, соблюдая живую очередь. И все же, что-то ушло из слов новых песен. Раньше они были волшебными, прозрачными и легче воздуха. Наберешь их несколько десятков и лети себе вместе с ними как Нильс с дикими гусями, а сейчас… Не в словах, конечно, дело, а в твоей способности летать. Короче говоря, все это словами выразить невозможно, но когда он поет одну звать Евдундоксия, а другую Снандулья ты их обеих и вспоминаешь – и перья их жемчужные, и родинку у Снандульи, и фикус, который стоял у Евдундоксии в комнате общежития с наспех прикопанным кем-то окурком в горшке.

(no subject)

Изучая историю Уржума, узнал я, что в 1838 году на содержание городского одноклассного училища город тратил в год триста рублей. В этом же году на содержание городской полиции было истрачено в два раза меньше. Внимание вопрос. Можно ли найти в открытых источниках сколько сейчас Уржум тратит на образование и на полицию? Заранее всем благодарен за помощь.

(no subject)

Так они сидели у железной печки и пререкались по-зимнему…
Юрий Коваль


    Весенние слова, а летние тем более, самые легкие из всех слов на свете. Легче воздуха и даже гелия, которым надувают шарики. И такие же разноцветные. Они и состоят-то почти из одних только гласных, а согласные в них, если и есть, то звонкие. Весенние слова, а летние тем более, чаще всего и не выговаривают даже, а выдыхают. Только успел губы приоткрыть, как оно уже упорхнуло. Только хвостик «лю» и мелькнул перед глазами. Чтобы весенних, а, тем более, летних слов хватило для разговора хотя бы двух человек, а, тем более, для шепота, надо их выдыхать постоянно.
    Не то осенние слова. Эти не выдохнешь - языком надо выталкивать. Да и вытолкнешь – вверх не полетят. Будут кружить вокруг медленно, точно сонные мухи и потом долго падать в опавшие листья и ледяные лужи. А то вдруг занесет их ветром в ухо. Да еще и обидные. Скачи потом на одной ноге долго, пока не вытрясешь.
    Зимние слова и вовсе могут лежать за щекой целый день. С ними и заснуть можно ненароком. Уже и ферменты растворят их окончания и даже суффиксы, уже и корень их побелеет, сморщится и потеряет всякую силу, а все они лежат, как мертвые за щекой или с трудом ворочаются на языке, а все равно не выговариваются. Походишь с ними, походишь - да и выплюнешь куда-нибудь в сугроб от греха подальше.

(no subject)



… знакомый космонавт рассказывал, что он как раз в этой самой деревне, где потерпели крушение инопланетяне, был летом у бабушки, и она его не пустила посмотреть запчасти там топливные баки, инструмент шанцевый, понятное дело, растащили, а у них потом в деревне один мужик жил еще долго с марсианкой пока соседи не настучали из сортира по ночам зеленое свечение так и перло и еще шепот беспрерывный когда за ним приехали, чтобы документы все и записи его забрать вместе с ним и марсианкой – он на крыльцо вышел, упал с него, расшибся головой и умер до сих пор скрывают в архивах КГБ документов у мужика не нашли, а только икону старинную, еще скифских времен, где Георгий Победоносец протыкает копьем змея, но не змея, а, как говорят криптозоологи и фольклористы, плезиозавра, которые есть только у нас на Севере в одном потерянном озере и в Америке, у индейцев прямо культ этого ящера его поросятами задабривают, чтобы озеро переплыть в гости к соседям и акулу нашли доисторическую длиной двадцать пять метров не то, чтобы всю, но зуб длиной двадцать сантиметров исследовать, а он оказался из неизвестного науке композитного материала и не поддавался не только победитовым сверлам, но даже и лазерному лучу, а настоящий зуб тоже в архивах ЦРУ, в музее выставили костяную копию и взяли со всех подписку о невыезде Кусто с Пикаром спускались в Марианскую впадину, они там, на дне, акулу эту видели и сразу ее узнали и стали дергать за трос, чтобы их подняли, конечно, быстренько назад. Вытаскивают, а стальной трос в ногу толщиной в лохмотья, вся обивка покорежена и покрыта матерными словами черной слизью на анализ и оказалось, что это акулий помет, в котором содержатся неизвестные науке кодирующие белки и ферменты, лечащие рак и СПИД засекретили, и мы даже знать не знаем, что доисторические вирусы, которые жили внутри ящеров, после их смерти плавали по всему океану и вселились в разных рыб и китов, из которых получились подводные мутанты длиной тридцать метров с руками, небольшой головой размером с человеческую и рыбьим хвостом сфотографировали японские рыбаки у побережья Аргентины их должно быть не меньше десяти тысяч иначе популяция не выживет, как говорят биологи, но мы их не видим и никогда не увидим, потому, что они живут в другом измерении и к нам попадают через черные дыры в пространстве океанской воды, а когда мы к ним подбираемся слишком близко, то они на нас насылают цунами и…

ДВА ВАРИАНТА ДВА

Еще светло, но для чтения лучше включить лампу. Прочтешь полстраницы, зевнешь, еще раз зевнешь, захлопнешь книгу, допьешь остывший чай, сунешь ноги в валенки, накинешь тулуп, замотаешься толстым шарфом и выйдешь ненадолго в сад поскрипеть снегом, посмотреть на почерневшую от прошлогодних дождей гроздь рябины, на трех довольных синиц, которые заклевали до смерти кусок сала, привязанный бельевой веревкой к ветке яблони и теперь перемывают кости какой-нибудь вороне, на серые замшевые сумерки, которые на тонких белых ниточках медленно и осторожно кто-то невидимый опускает на деревню, подожмешь внутри перчаток замерзшие пальцы, соберешь их в кулак, поежишься от холода и вернешься в дом, чтобы читать с оставленного места: «Уже давно смеркалось. Он отправил своего надежного Терешку в Ненарадово с своею тройкою и с подробным, обстоятельным наказом, а для себя велел заложить маленькие сани в одну лошадь, и один без кучера отправился в Жадрино, куда часа через два должна была приехать и Марья Гавриловна». Потом прикроешь глаза и станешь представлять себе бледную и хрупкую Марью Гавриловну, ее слезы, ее белое платье, ее рассыпавшиеся по плечам волосы, случайное такси, небритого шофера, спрашивающего: «Дорогу покажешь, брат?», толчею на вокзале, тонкий, пронзительный свист экспресса «Желтая стрела», мчащегося сквозь метель… Проснешься, глянешь в окно на снежную круговерть, на огромный шевелящийся сугроб, наметенный перед дверью в дровяной сарай, подумаешь о том, что надо бы подложить дров в печку иначе под утро… и заснешь, так и не выключив лампы.Collapse )

РАССКАЗ СЛЕДОВАТЕЛЯ РАЙОННОЙ ПРОКУРАТУРЫ

    Я тогда месяца два как пришел после института на работу. Дали мне дело. Ну, какое дело — ничего серьезного. Ни мокрухи, ни мафии международной. Какие-то дачники у нас в кооперативе повздорили. Один у другого курей потравил за то, что они в его огороде поклевали то ли чеснок, то ли петрушку — хрен их разберет. А тот, у которого поклевали, собирался этот будущий урожай продать и выручить, само собой, несметные сокровища. Тот, у которого потравили курей, тоже собирался на продаже яиц подняться так, что Фаберже отдыхает. Ну и собрались они сначала между собой выяснить отношения полюбовно — то есть с матом и мордобоем. Люди они пожилые, пенсионеры. С мордобоем ничего толком не получилось. Так, похватали друг друга за грудки, а потом каждый схватился за сердце. Даже и синяков никаких не было. А вот наговорили целый роман с прологом и эпилогом. Люди интеллигентные — в прошлом оба инженеры-конструкторы. В заявлении одних многоточий на страницу наберется. И эту всю словесную вакханалию слышала почтальонша, которая как раз проходила мимо. То есть она сначала-то проходила, но как услышала все эти слова — так и замерла у забора. Вот она и была у меня свидетелем по делу. Вызвал я ее, поспрашивал и отпустил. Толку от ее показаний никакого. Мне, понимаешь, подробности оскорблений нужны, поскольку истец требует компенсацию за моральный ущерб, — а она краснеет и хихикает. Я, между прочим, не шучу про компенсацию. Теперь все культурные. Сам пошлет на… — так и не моргнет, а как его в… — так сразу в прокуратуру. Ну, да это все подробности, которые имеют отношение к делу, а не к рассказу.
    Через неделю после того допроса свидетельницы вызывает меня заместитель районного прокурора к себе в кабинет и ледяным тоном зачитывает жалобу этой самой почтальонши на меня. И в этой жалобе написано, что я показания у нее выбивал буквально физически. Чуть ли не пытал. А когда она как гордый «Варяг» не сдалась и ни слова не вымолвила, то изнасиловал ее в грубой и извращенной форме. И далее на двух страницах мелким почерком подробное описание, я извиняюсь, всего этого процесса. Зачитал мне начальник эту бумагу и смотрит на меня пристально. Дело, говорит, Василий, серьезное. По такому делу надо служебное расследование проводить.
    У меня тут все в глазах потемнело. Как не заплакал от обиды — сам не знаю. И в голове все это никак не укладывается. Да что в голове — во всем теле уложиться не может. Сижу, губы и руки трясутся. Я эту… грымзу и пальцем не тронул, а она… А зампрокурора сидит ухмыляется. Что же это, думаю? Может, подставил меня кто? Господи, да за что ж меня подставлять-то?! Я только два месяца как… И тут протягивает он мне эту бумагу со словами: ладно, Вася, не будет никакого расследования. Наплюй и забудь. Ты всю бумагу не читай, ты только подпись прочти и иди работай как работал. Беру я бумагу — буквы прыгают перед глазами точно акробаты на батуте. Читаю подпись и не пойму: подпись как подпись — «Курьянова Зоя Алексеевна». Что за подвох-то?! И тут я читаю дальше… А дальше, как раз под фамилией, собственной рукой почтальонши приписано «член высшего галактического совета». Смотрю я на начальника — а он от беззвучного смеха аж багровый стал. Платком слезы утирает. И я свои тоже утер.
    Потом от члена высшего галактического совета мы получали еще много заявлений. Выяснилось, что председатель этого совета — наш президент и под руку совета взят весь русский народ, включая почтальоншу. А прокуратура как раз и не взята, поэтому, понятное дело, совету противодействует. И совет вынужден из подполья носа не показывать. И подписывалась Зоя Алексеевна всегда членом высшего галактического совета, только уж сокращенно — "чвгс". Оно и понятно: бумага у нее не казенная, а своя. Вот так… А надо мной сослуживцы еще неделю смеялись.
    Но это еще не конец истории. Месяц спустя, заходит ко мне на прием молодой человек. Одет прилично, галстук на нем, с портфельчиком. Достает он из портфельчика бумагу и, не давая ее мне в руки, спрашивает, к кому бы он мог обратиться с жалобой на сотрудников ФСБ. Дело в том, что они его что ни день облучают из лазера. Причем не из какого-нибудь мирного, а совершенно боевого. Ага, думаю, еще один член высшего галактического совета вышел из сумрака. И немедленно направляю его на второй этаж, к нашему заместителю прокурора. Дескать, он у нас ответственный за применение боевых лазеров сотрудниками ФСБ, а также других инопланетных организаций, и вообще джедай с черным поясом по космическому троеборью. Молодой человек благодарит и уходит. А ровно через пять минут на втором этаже раздается страшный грохот и крик начальника. Что сказать… Таких космических выражений я не слышал ни до, ни после.
...И все это совершенная правда. Имена и фамилии изменены, конечно. А рассказал эту историю моей дочери ее товарищ по учебе в институте прокуратуры, а уж она — мне. А я, само собой, — вам.