Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...


(no subject)

Можно прочесть множество исторических работ о нашем времени, можно прочесть дневники, записки, романы и повести, можно посмотреть документальные и художественные фильмы, а можно просто набрать в поисковой строке Яндекса "как учит нас" и первым, что выпадет, будет "как учит нас господь молиться, если мы желаем что-то получить", а вторым "как учит нас коммунистическая партия".

(no subject)

Читаю советскую книгу по истории Болхова некоего Е. Захарика. Книге уж более полувека. Написано там следующее: "Московский священник Лукьянов, побывав в 1711 году в Болхове, так отозвался о его внешнем виде: «Град Болхов стоит на Нугре, на левой стороне на горах красовито; град деревянный ветх уже; церквей каменных есть от малой части; монастырь хорош, от града якобы поприще; рядов много, а дровами сильно довольно". И ссылка дана на Орловские епархиальные ведомости за 1875 год. Не первый год я читаю краеведческие книжки и знаю как ловко краеведы умеют обрывать цитаты на нужном им месте, а потому немедля полез искать Орловские епархиальные ведомости в сети. Слава Богу, они оцифрованы. Открываю нужный номер и на нужной странице читаю после слова "довольно" следующее: "люди в нем невежи, искусу нет ни у мужеска полу, ни у женска, не как Калуга или Белев – своемеры дулепы". Орловские епархиальные ведомости дают ссылку на первоисточник – журнал "Русский архив" за 1863 год, в котором была напечатана рукопись "Путешествие в Святую землю священника Иоанна Лукьянова в 1711 году", полученная редакцией Русского архива от С.А. Соболевского. Последний получил ее из Орла в 1833 году. Залез я и в "Русский архив". В примечаниях к "Путешествию" написано, что "Дулёбый во Владимирской и Рязанской губ. значит косой, разноглазый". Иоанн Лукьянов был, наверное, очень востроглаз, поскольку пробыл он в Болхове всего день и успел заметить очень многое, включая отсутствие вкуса у жителей обоего пола и косоглазие. Обидно, что и говорить. Про жителей соседнего (рукой подать) Белева сказано : "В Белеве люди зело доброхотны, люд зело здоров и румян, мужеск пол и женск зело крупен и поклончив".

(no subject)

О Постум! Постум! Льются, скользят года!
Какой молитвой мы отдалим приход
Морщин и старости грядущей,
И неотступной от смертных смерти?..

(no subject)

Года три назад приезжали в нашу контору представители одной немецкой фирмы, производящей хроматографическое оборудование. Мы у них тогда купили колонки препаративные низкого давления. Неплохие, надо сказать, колонки. Не бог весть что, но работают и дешевле, чем другие. С хорошим соотношением цены и качества. Спрашивали нас как работается на их колонках. Рассказали мы им про достоинства и недостатки. Тут я и говорю руководительнице их делегации, статной даме с красивым именем Фредерика, что можно бы эти колонки сделать лучше. Вот здесь, говорю, и вот здесь. Вот так, говорю, и вот так. Мы вообще могли бы сотрудничать на этот предмет. Опыт у нас большой. Можем предлагать не только идеи, но готовые конструкторские разработки. Я знаю этих конструкторов в компаниях, которые разрабатывают оборудование для химиков. Им на этом оборудовании не работать и потому они могут такого напридумывать... Послушала меня начальственная дама, пожевала губами и что-то такое ответила, чего толком понять нельзя было. Так они и не стали с нами сотрудничать. Ну, нет и не надо. В этом году мы купили еще несколько колонок у них. Привезли нам их, распаковали и тут увидел я, что многое из мною предложенного три года назад сделано. Раньше я бы обиделся, а теперь и не подумал. Во-первых, как говорит русская пословица, ин ди гроссен фамилиен нихт клювен клац-клац, а во-вторых... да хрен бы с ними. Может, кто-то еще купит и ему будет удобнее работать.

(no subject)



    Ближе к вечеру решил пойти по стопам Пришвина и Бианки. Уложил в рюкзак фотоаппарат, планшет, термос с крепким чаем, черного хлеба с салом, телефон в котором есть программа определяющая растения, заправил в носки джинсы, чтобы носки при ходьбе в резиновых сапогах не сползали, повесил на плечо складной брезентовый стул в чехле и пошел в поле смотреть на кладовую солнца и описывать закат. У нас здесь ни еланей, ни палестинок. Болото в округе всего одно, маленькое, топкие места, которые елани, в нем по колено, не глубже, да и идти до него далеко. Угваздаться, конечно, можно, но клюквы там нет. Да и какая в начале августа клюква. Кулики водятся, бекасы. Ну, то есть должны быть, раз болото, а там кто их знает. Время от времени кто-то над камышами летает и кричит пронзительным нечеловеческим голосом как та коза, а кто на самом деле… Волков тоже нет. Лет десять назад, зимой, я видел в поле лису – серую, худую и страшно облезлую. Точно напала на нее в лесу дикая моль и поела большую часть меха. Увидела лиса меня и растворилась в воздухе. Зато мышей много – зимой все поле исчерчено полосками тонких мышиных хвостов.
    Заброшенная дорога, по которой я пошел, идет от деревни через поле к лесу. Ну, как заброшенная – по ней зимой ездят богатые дачники на гусеничных снегоходах, а летом катаются на квадроциклах, но все это редко, да и богатых дачников у нас в деревне раз два и обчелся. Раньше ходили местные в лес за грибами и ягодами, но теперь перестали – кончились в ближнем лесу грибы и ягоды. Дорога почти вся заросла бурьяном, сурепкой, репейником, пижмой, полевыми маргаритками, пустыми пивными и водочными бутылками, полуистлевшими ботинками без шнурков, заржавевшими вконец запчастями от тракторов и всем тем, чем у нас в средней полосе зарастают заброшенные проселки. Отошел я по ней километра на три, забрался на холм, разложил стул, уселся на него, достал планшет и стал, пока солнце еще не зашло, описывать все, что вижу вокруг – тонкие резные лепестки полевых маргариток, томительные песни кузнечиков, муравьев, изо всех сил спешащих домой в свои муравейники, розовые цветы иван-чая с белыми завитками пестиков, попрыгуний-стрекоз, все еще поющих вместо того, чтобы готовиться к зиме, репейники с фиолетовыми игольчатыми цветами, торчащие то тут, то там исполинские борщевики, коричневых лягушат, скачущих в мокрой траве, желтые, с прозеленью, соцветия пижмы, божьих коровок, замеревших на кончиках травинок, воздух, который перед закатом становится холоднее, влажнее и наполняется не то, чтобы тоской, но сожалением Бог знает о чем и… чаем с хлебом и салом.
    Деревня вроде не очень близко, но от нее через совершенно пустое поле долетает каждый чих. Какой-то мужик накупил гвоздей и давай их заколачивать как ненормальный. Десять минут колотит, двадцать минут колотит, час колотит. Все метафоры мне своим молотком, гад, отбил. Дети орут и хохочут, у кого-то визжит циркулярка… Между тем солнце садится, кузнечики умолкают, стрижи улетают в свои норки, розовые облака краснеют, багровеют и посреди всего это я сижу изображая Пришвина и Бианки… Собаки в деревне лают так, как будто медведя пьяного тракториста обложили в кабине трактора и ждут его жены с рогатиной. Маргаритки закрываются на ночь. Комары сатанеют. Жалко нет колокольного звона – он бы сейчас очень был к месту. Церковь есть, но полуразрушенная. На колокольне не то что колоколов – даже и креста нет, но какую-то часть церкви местные жители смогли обустроить и в ней по церковным праздникам идут службы. Прихожан – три с половиной местных старушки и несколько дачников. Приезжает к ним на буханке служить из соседней деревни батюшка. Большой, надо сказать, оригинал. Рассказывает в своих проповедях, что в каждой синагоге и мечети у входа под полом зарыта Библия, чтобы, значит, мусульмане и иудеи ее попирали ногами. Старушки верят, а дачники морщатся, но на службы ходят. Не жаловаться же в самом деле на него из-за этого. Куличи и яйца на Пасху он освящает исправно. Да и кому жаловаться-то? Иудеев и мусульман здесь отродясь не было. Был, правда, пастух из таджиков, которого деревенские наняли отчаявшись своего увидеть трезвым. Так его коровы с овцами не понимали. Он матом не умел ругаться. Ругался по-своему, но кто коровам переводить-то будет? Вот они и забредали куда ни попадя. Кое-как лето проработал и уехал. Говорят, одна женщина после его отъезда не то, чтобы скучала, а… Ну, да не об ней речь. Теперь пастух опять свой. Не тот, который раньше, а другой такой же и говорит на языке понятном скотине.
    Прошло полчаса или больше. Солнце стало багровым и зашло наполовину за горизонт. Все муравьи давно сидели по домам, грызли лапки сушеных кузнечиков и пили сладкий сироп, надоенный щекотанием тлей. Облака, там, где их раздувал ветер, еще тлели, а там где нет – превратились в серый с белым пепел. По направлению к лесу пролетели громко каркая две вороны. Чай и хлеб с салом кончились. Настоящий Пришвин закурил бы сейчас трубку, набитую крепким деревенским самосадом, но я бросил курить лет десять назад. Настоящий Бианки сейчас достал бы из кармана чекушку, но я… Если бы у меня было ружье, то я сейчас с удовольствием промахнулся бы по какому-нибудь зайцу или кабану, но ни ружья, ни трубки, ни чекушки у меня с собой не было. Даже удочек с собой не взял, чтобы потом рассказывать какая щука сорвалась с крючка. Я посмотрел вокруг – все было описано. Неописанными остались только заросли кашки, какие-то серые метелки и зеленые зонтики, которых не определяла даже моя программа в телефоне, шум машин на шоссе за холмами, запах репеллента от комаров и смс, в котором мне предлагалось немедленно, по его получении, явиться к ужину. Я встал, убил на шее комара, сложил стул, подтянул носки в сапогах и пошел домой.

(no subject)

- Я, между прочим, по матери чувашка, - сказала не очень трезвая женщина неопределенного возраста со следами губной помады на щеках мужчине такого же возраста с бутылкой пива.
- Ничего себе, - произнес мужчина, - и громко икнул, оторвав губы от бутылки. – Вы и…и… - он икнул еще раз, - иудаизм, наверное, исповедуете, раз…
- Вот этого я не люблю, - ответила женщина, – в смысле исповедовать.
Она отобрала бутылку у мужчины, и перед тем, как приставить ее к губам, задумчиво, ни к кому не обращаясь, добавила:
- Схерали?..

(no subject)

    В доме моих родителей никакой религиозной литературы не было. Папа и мама были убежденными атеистами. Правда, мама, кажется верила в сглаз, да и сейчас верит, в то, что хорошие поступки вознаграждаются, а за плохие придется отвечать, но все эти мамины верования никак с религией связаны. Так что в первый раз Библию я увидел уже в довольно зрелом возрасте, в годы перестройки. Это было какое-то миссионерское издание на тонкой, почти папиросной бумаге. В моем детстве таких книг в нашей детской библиотеке не имелось. Зато была в ней книжка известного французского антиклерикала Лео Таксиля «Забавное Евангелие», которую я взял почитать сразу же, как только записался в библиотеку в третьем или в четвертом классе. Уж очень там мне понравились картинки. Картинки там были, если мне не изменяет память, Гюстава Доре, которые наши нестеснительные советские издатели взяли из Библии. Не столько я читал текст, сколько рассматривал длинноволосых бородатых людей в длинных, складчатых одеждах, блестящие доспехи римских воинов, диких зверей, крылья ангелов и отрубленную голову Иоанна Крестителя. То, что было написано самим Таксилем на меня тогда не произвело особого впечатления. Если честно, то я вообще не понимал из-за чего весь сыр-бор. Есть на свете такая книга под названием Евангелие – и пусть себе будет. Стоит ли писать еще одну книгу, чтобы доказать, что все написанное в Евангелии неправда. Кроме иллюстраций в книге мне нравились цитаты из Евангелия. Во-первых они были написаны совершенно необычным, торжественным и в некотором роде волшебным языком, а во-вторых они описывали волшебное. (Он меня и сейчас завораживает – это волшебный язык.) В чудеса, совершаемые Иисусом из Назарета, я поверил безоговорочно и никакой Таксиль меня не мог разубедить. Как же мне хотелось ходить по воде и двигать горы… И способ-то вроде прост: «если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас». Где брать веру хотя бы с горчичное зерно я не знал. Я и горчичного зерна-то никогда не видел, а уж про веру и говорить нечего. Гор в моем Серпухове тоже не было. Решил я начать со спичечного коробка. Как сейчас помню – сижу я на кухне за столом, передо мной лежит советский синий спичечный коробок с надписью «Решения XXIII съезда партии в жизнь» и нарисован комбайн, вышка электропередачи и еще какие-то мелкие детали из которых состоял развитой социализм. Даже то, как пах этот коробок помню. Сижу я и повторяю про себя «верую, Господи», краснею от натуги и взглядом прожигаю коробок. То, что не сдвинулся он ни на миллиметр даже после того, как я вытащил из него все спички я понять могу, но почему не загорелся до сих пор для меня загадка.
    К чему я это все… К тому, что нам не дано предугадать как слово наше отзовется. Таксилю, я думаю, не досталось еще и сочувствия, не говоря о благодати.

(no subject)

- Мой Бог и твой Бог – это два совершенно разных человека, - сказала маленькая, худая женщина в вязаном берете и толстых очках, мужчине с нахальными усами. И с чувством высморкалась.

(no subject)



Несколько статуэток из собрания Лальского историко-краеведческого музея. Собственно, они даже не из собрания, а из угла на шкафу, в котором стоят бог знает какими путями попавшие в музей фигурки разной степени сохранности. В углу может поселиться любой и даже тот, у которого нет головы. Не говоря о других частях тела.Collapse )