Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...


(no subject)



    В кафе на Малой Бронной юная, тонкая и гибкая официантка интеллигентной, но неуловимо провинциальной наружности, в руках которой роман Тургенева смотрелся бы куда как лучше, чем салфетка, ловко прибирает стол в перерыве между тыквенным биском с тигровыми креветками и утиной ножкой «конфи» с тушеной капустой. Она ставит на свой поднос пустую тарелку, рюмку из-под «Русского стандарта», заглядывает мне в глаза своими огромными, почти детскими, золотисто-зелеными глазами и почтительно, как дочь отца, тихо спрашивает:
– Сейчас еще пятьдесят, да?
    Где, как, когда всосала она из того воздуха, которым дышала, этот лакейский дух, откуда она взяла эти приемы, которых видеть не могла в детстве, в семье, где папа наверняка был инженером или врачом, а мама библиотекарем или учительницей начальных классов где-нибудь в Боровске или Торжке. Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые и неизучаемые.
    Черт дернул ее поехать поступать в Москву, в театральный. Не поступила, поплакала, вспомнила, что хорошо у нее с арифметикой, что в уме умножает трехзначные числа, и пошла в официантки, чтобы уж на следующий год непременно поступить в театральный. Проработает она в официантках года три или даже лет пять, выйдет замуж, придет домой с полными сумками продуктов, проверит уроки у детей, постирает, станет кормить обедом мужа и, между гороховым супом со свиной рулькой и гуляшом, спросит его:
– Сейчас еще пятьдесят, да?
И не дожидаясь ответа, наденет ему на голову кастрюлю с остатками супа и уйдет в спальню, глухо рыдать в подушку, чтобы дети не услышали.
    Может, конечно, повернется жизнь к ней другой, более светлой стороной. Выйдет она замуж за олигарха, который случайно зайдет к ним в кафе поужинать, потом родит ему двух детей, потом они уедут отдыхать к себе на виллу, на французский Лазурный берег и уже там, за обедом, не задавая никаких вопросов и не дожидаясь ответов, она наденет ему на голову супницу севрского фарфора, полную тигрового биска с тыквенными креветками.
    С третьей стороны, может, ей повезет. Сбудется ее мечта, и она закончит театральный. Выйдет замуж за инженера, похожего на ее отца, родит от него двух детей, придет домой с репетиции, уставшая как собака после изнурительного пятичасового поиска сверхзадачи в роли комнатной левретки в доме какой-нибудь выжившей из ума пиковой дамы, охрипшая от лая, с порванными о руку режиссера колготками, проверит у детей уроки, внимательно выслушает рассказ мужа о том, как его подсиживают на работе, достанет из холодильника кастрюлю с гороховым супом и, не говоря худого слова, наденет ему на голову.
    С четвертой стороны – почему все должно заканчиваться кастрюлей с супом? Вовсе нет. Это может быть компот, или манная каша, или жидкое тесто для сырников. Они будут смотреться ничуть не хуже. Только манная каша должна быть без комков. Она девушка добрая, не жестокая.

(no subject)

Летом между крестьянами Сарапульского уезда, Сарапульской волости, распространился слух о наборе на крестьянских девиц. Слух этот, не смотря на всю его нелепость, скоро распространился в народе и произвел немалый переполох в местном женском населении. По расследовании полиции оказалось, что распространители это­го слуха были: местный сельский староста С-н и его писарь. Они, по показаниям крестьян, в двух селениях собирали сход и записы­вали семейства, имеющие взрослых девиц. С одной женщины просили взятку за то, чтобы не показывать ея взрослой девицы в составляемой ведомости. Набор на девиц, говорили крестьянский староста и его писарь, делается, будто бы, потому, что за пленных где-то далеко, за несколько тысяч верст, требуется много девиц в замужество, вот для этого-то и положено сделать по России набор. Одна из женщин при дознании заявила, что она, боясь подобного переселения, единственную дочь свою после объявления набора выдала в замужество. Винов­ные в распространении таких нелепых слухов преданы законной ответственности.

Вятские губернские ведомости 1872г.

(no subject)



На опушке соснового бора, на огромной, размером с полтора облака, поляне столько ромашек… Если выкинуть те лепестки, которые «не любит», а взять только те, которые «любит», даже и не все «любит», а только те, которые «люблюнимагу», то из этих лепестков можно сделать крем для удаления морщин вокруг глаз или средство для выведения веснушек или сварить приворотное зелье от которого все, какие ни есть, ворота, будь они хоть железные, хоть каменные, хоть с ногами от ушей, отворятся настежь без всяких разговоров.
Под ромашками прячется сладкая, красная и пахучая земляника. Если её настоять на водке при комнатной температуре неделю-другую, а потом аккуратно слить в небольшой хрустальный графинчик, который убрать с глаз долой в погреб на месяц-полтора, дождаться дождливого осеннего дня, нажарить полную сковородку подберезовиков или белых с картошкой, вдохнуть грибной луковый картофельный пар, проглотить слюну, достать из погреба графин, налить настойку в маленькую, на один глоток, хрустальную рюмку, проглотить слюну еще раз… но лучше ничего этого не делать, а там же, на поле, натрескаться вдвоем этой земляникой до полного покраснения губ, носа и ушей, а потом целоваться до полного… даже до самого полного и еще на посошок…, то еще неделю-другую после этого можно ходить навеселе без всяких спиртных напитков.
Далеко, за ромашковым полем, в глубине соснового бора гулко ухают выстрелы: один, второй, пятый и… тишина. В лесной чаще, на маленькой, с носовой платок, полянке, сидит охотник и плачет. Его обложила семья кабанов – матерый секач с седой щетиной на свирепом пятачке и свинья с четырьмя полосатыми поросятами. Еще пять минут назад охотник был полон решимости не сдаваться в плен живым, достал последний патрон, зарядил его в свое ружье, и уже приготовился большим пальцем левой ноги (он был левша) нажать на курок…, как решимость покинула его. Он бросил ружье в траву, достал из кармана большой белый носовой платок и привязал его к ружейному шомполу. Сейчас он всхлипнет, высморкается в платок, встанет, взмахнет им и пойдет с этим белым флагом сдаваться кабанам. На поляне останется почти новая тульская двустволка, красивый охотничий нож с узором на лезвии и выпавший из кармана мобильный телефон, из которого будет пищать женским голосом:
- …еще раз ты уедешь на свою идиотскую охоту на целую неделю – пеняй на себя! Там и ночуй, вместе с…
Понемногу телефон разрядится и на поляне наступит тишина, такая полная, что будет слышно, как стонет с похмелья земляничный долгоносик, объевшийся забродившей ягодой.

(no subject)



    В кафе на Малой Бронной юная, тонкая и гибкая официантка интеллигентной, но неуловимо провинциальной наружности, в руках которой роман Тургенева смотрелся бы куда как лучше, чем салфетка, ловко прибирает стол в перерыве между тыквенным биском с тигровыми креветками и утиной ножкой конфи с тушеной капустой. Она ставит на свой поднос пустую тарелку, рюмку из-под «Русского стандарта», заглядывает мне в глаза своими огромными, почти детскими, золотисто-зелеными глазами и почтительно, как дочь отца, тихо спрашивает:
- Сейчас еще пятьдесят, да?
    Где, как, когда всосала она из того воздуха, которым дышала, этот лакейский дух, откуда она взяла эти приемы, которых видеть не могла в детстве, в семье, где папа наверняка был инженером или врачом, а мама библиотекарем или учительницей начальных классов где-нибудь в Боровске или Торжке. Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, неизучаемые.
    Черт дернул ее поехать поступать в Москву, в театральный. Не поступила, поплакала, вспомнила, что хорошо у нее с арифметикой, что в уме умножает трехзначные числа и пошла в официантки, чтобы уж на следующий год непременно поступить в театральный. Проработает она в официантках года три или даже лет пять, выйдет замуж, придет домой с полными сумками продуктов, проверит уроки у детей, постирает, станет кормить обедом мужа, и, между гороховым супом со свиной рулькой и гуляшом, спросит его:
- Сейчас еще пятьдесят, да?
    Не дожидаясь ответа, наденет ему на голову кастрюлю с остатками супа и уйдет в спальню, глухо рыдать в подушку, чтобы дети не услышали.
Может, конечно, повернется жизнь к ней другой, более светлой стороной. Выйдет она замуж за олигарха, который случайно зайдет к ним в кафе поужинать, потом родит ему двух детей, потом они уедут отдыхать к себе на виллу, на французский Лазурный берег и уже там, за обедом, не задавая никаких вопросов и не дожидаясь ответов, она наденет ему на голову супницу севрского фарфора, полную тигрового биска с тыквенными креветками.
С третьей стороны, может, ей повезет. Сбудется ее мечта, и она закончит театральный. Выйдет замуж за инженера похожего на ее отца, родит от него двух детей, придет домой с репетиции, уставшая как собака, после изнурительного пятичасового поиска сверхзадачи в роли комнатной левретки в доме какой-нибудь выжившей из ума пиковой дамы, охрипшая от лая, с порванными о руку режиссера колготками, проверит у детей уроки, внимательно выслушает рассказ мужа о том, как его подсиживают на работе, достанет из холодильника кастрюлю с гороховым супом и, не говоря худого слова, оденет ему на голову.
С четвертой стороны - почему все должно заканчиваться кастрюлей с супом? Вовсе нет. Это может быть компот или манная каша или жидкое тесто для сырников. Они будут смотреться ничуть не хуже. Только манная каша должна быть без комков. Она девушка добрая, не жестокая.

(no subject)



    Первые три месяца своей жизни я прожил в подвале. Ну, не то, чтобы совсем в подвале, но в полуподвале. Моя мама приехала рожать меня из Серпухова в Киев, к бабушке. Почему из Серпухова в Киев? Потому. Мама не обсуждала приказы. Бабушке было виднее – она была хирургической сестрой и твердо знала, что в Серпухове можно родить кого угодно, но только не здорового нормального ребенка. Что же касается папы, то с высоты бабушкиного медицинского образования его не было видно вообще. Тем более из Киева.
    Короче говоря, вариантов у меня не было. Я родился в Киеве, на Подоле, в одном из районных роддомов. Привезли меня оттуда домой, к бабушке, на Ярославскую улицу, в большой старинный дом то ли начала прошлого века, то ли конца позапрошлого. На самом деле привезли меня не только к бабушке, а еще и к ее сестре Оле, к ее мужу Грише, к двум их детям Лене и Аркаше, к прадедушке Лазарю и прабабушке Злате. Все они, вместе с моей бабушкой Маней, проживали в полуподвальной комнате площадью в двадцать один квадратный метр. Комнату они разгородили фанерой на три части. В одной жила тетя Оля с семьей, в другой – моя бабушка Маня с мамой и мной, а в коридоре… Как они устроили там коридор – ума не приложу. На самом деле это была третья часть комнаты, в которую выходили две двери от тети Оли и бабушки и еще одна общая дверь для выхода в подъезд. Вот в этом трехдверном пространстве проживали прадедушка и прабабушка. У прадеда была узенькая железная кровать, а у прабабушки раскладушка, которую она днем куда-то прятала. Или наоборот. В том смысле, что Злата была очень маленькой, тихой и хрупкой старушкой. Домашние ее могли куда-нибудь прятать, чтобы не дай Бог не повредить в тесноте.
    Из удобств у бабушкиной семьи была большая печь, стоявшая посреди комнаты. Она, хоть и давала тепло, но площадь уменьшала изрядно. Возле нее меня и купали все эти три месяца, что я был киевлянином. Вторым и последним удобством была табуретка за пределами комнаты, в коридоре под лестницей, ведущей на второй этаж. На табуретке стоял примус. За табуреткой с примусом чернела закопченная дверь, ведущая в настоящий подвал. Там, в двух подвальных комнатах без окон, жил сапожник с женой и тремя детьми. Сапожник в этой двери нарисовал очаг прорубил окно, застеклил его и завесил шторами. Мама говорила, что он потом страшно разбогател на частных заказах – у него в подвале появилась даже мебель и коврик с оленями. Прадед, который был очень проницательным и прекрасно разбирался в соседях, а сапожников так и вовсе видел насквозь, предполагал, что покупка коврика с оленями… Как хотите, а тут не обошлось без крупных афер с подметками или сапожными гвоздями. Когда человек начинает покупать ковры просто так, за здорово живешь …
    На ночь семья сапожника открывала окошко под лестницу и дверь из подъезда на улицу, чтобы впустить хоть немного свежего воздуха в свое жилище. Мама вспоминала, что свежий воздух упирался изо всех сил и дальше двери подъезда входить опасался.
Но вернемся в семью. Прабабушка, как я уже сказал, была тихой и безобидной. Больше всего на свете она любила лечиться. Не в том смысле, что она горстями пила таблетки и мазалась мазями, нет. На таблетки и мази у нее попросту не было денег. Все ее лекарства состояли из зеленки и настойки йода. И то и другое моя бабушка приносила ей с работы. Йодную настойку она не очень любила – на утро от нее на теле и следа не оставалось, а вот зеленка могла продержаться дольше. Можно, конечно, над этим посмеяться, но Злате к моменту моего рождения в пятьдесят восьмом году было около девяноста лет и прожила она еще, как минимум, лет пять. Тогдашняя зеленка, видимо, была не чета нынешней, которая одна сплошная химия и больше ничего.
Прадед мой, в отличие от своей жены был не тихим и не безобидным. По виду-то он был сущий воробей – небольшого роста, сухой, как высушенный пескарь и такой же премудрый. У Лазаря была пышная седая шевелюра и густая борода. Рта в бороде и усах видно не было. Когда я потом, через три или четыре года приехал погостить к бабушке, то смотрел как завороженный на эту бороду и никак не мог понять – во что ест прадедушка? Он отщипывал пальцами крошечные кусочки хлеба и засовывал их себе в бороду. Я был даже готов поверить, что он там этот хлеб прячет на черный день. Лазарь ел мало, даже очень и постоянно напоминал своим домочадцам о том, что они слишком много едят. Сам-то завтракал половинкой яйца и стаканом кипятка, который пил из своей любимой майонезной банки, хотя… Однажды, когда прабабушка куда-то ушла по делам, которых у нее, как утверждал прадедушка, никогда не было, он подошел к маме и попросил ее сварить суп. Суп, который сварила прабабушка он есть отказывался. Описывая причину, по которой он его есть отказывался, прадед, любивший говорить красиво и даже витиевато, начал издалека и поведал маме о том, что перед тарелкой такого супа надо сначала раздеться догола, прыгнуть в нее и долго там нырять, прежде чем удастся поймать зубами хотя бы одну единственную вермишелину. Он уже не в том возрасте, чтобы совершать такие безрассудные поступки. И вообще он не умеет плавать, не говоря о зубах, которые он вчера положил на свое обычное место, а сегодня утром никак не мог найти и если он узнает, что кто-то из внуков…
    Впрочем, жену он любил. У них была с прабабушкой была любовь с первого взгляда. Давным-давно, еще в девятнадцатом веке, прадедушка зашел по делам к одному купцу и увидел, что полы у него моет какая-то девушка. Точнее сказать, он увидел, как какая-то девушка моет пол под монументальным купеческим диваном и как только прадедушка увидел ту часть, которая под диван не поместилось, то немедленно решил, что женится на ней. На всей, конечно, девушке, а не только на ее части.
    Вообще о дореволюционном прошлом прадедушки в семье рассказывали разное. Сам он утверждал, что был управляющим у какой-то графини и даже имел свой магазин скобяных товаров, но большевики его пустили по миру. Бабушкина сестра рассказывала мне, что в те баснословные времена, когда их отец был управляющим у графини они жили в очень большом достатке. Достаток этот достигал таких размеров, что, во-первых, у их дома был собственный подвал, а во-вторых, в подвале стояла целая бочка моченых яблок, которые можно было есть, есть и есть с утра до ночи. Что же касается магазина, то его существование не подтверждала ни одна из двух бабушкиных сестер*. Моя бабушка и вовсе говорила, что у ее отца было несколько ржавых гвоздей и моток проволоки, которые он вечно носил с собой и, если это называть магазином… Надо сказать, что свой небольшой магазин имелся у прадедушки и при советской власти. Магазин представлял собой табуретку, на которой стоял небольшой полотняный мешок с жареными семечками и несколько пачек дешевых папирос. Тем, кому пачка папирос была не по карману, Лазарь продавал их поштучно. Бизнесу он посвящал все время до обеда, а после обеда шел смотреть, как строится новый дом неподалеку. Не то, чтобы прадеду обещали в нем комнату или квартиру или он надеялся принести со стройки какую-нибудь нужную в хозяйстве дощечку или кирпич, нет. Просто ему было скучно и стройка была его единственным доступным развлечением. Там, на этой стройке, он однажды споткнулся, упал, сломал правую ногу и вскоре умер в возрасте то ли девяноста трех, то ли девяноста пяти то ли девяноста семи лет. Левую ногу он сломал еще во время войны. Она плохо срослась и по этой причине Лазарь ходил, опираясь на костыль. Ночью, когда все спали, а прадеда мучила бессонница, он ходил по двум или трем квадратным метрам своего коридора и стучал костылем по полу. Дети, сначала почтительно, а потом и без всякого почтения, в довольно сильных выражениях, просили его перестать стучать костылем и лечь наконец спать, но упрямый прадед и не думал этого делать. В ответ он стучал не только по полу, но и по фанерной стене.
- Это все мое! - кричал Лазарь, - и все, кому не нравится, могут идти к…
По части сильных выражений прадедушка мог заткнуть за пояс и две таких семьи, как его собственная.
    Вот так они и прожили там с сорок пятого по шестьдесят третий или шестьдесят пятый год и только потом разъехались по разным квартирам. Сначала в разные районы Киева, затем в разные города, а затем и в разные страны.
Если бы я был художник вроде Куинджи, то написал бы вид с птичьего полета тихой украинской ночи с прозрачным воздухом и блещущими звездами, посреди которой мой крошечный, почти невидимый сверху, прадедушка Лазарь ходит по коридору своей полуподвальной комнаты, стучит костылем и посылает всех к….
    Я спросил у мамы:
- Как же вы жили в таких условиях почти два десятка лет?
Она, не думая, ответила:
- Весело.
Потом немного помолчала и добавила:
- Вместе.

* До войны сестер было пять. Одна из них, Поля, умерла еще в сороковом от туберкулеза, а вторая, Сима, погибла вместе с мужем в Бабьем Яру. От Симы остался хрупкий, истертый на сгибах, листок письма, в котором она писала в сентябре сорок первого из Киева бабушке в Челябинскую область: «Мы пока живые, а дальше не знаем. У нас в Киеве тихо и хорошо. Не бомбят. Я и Иосиф остались. Он не хочет ехать и через него мы пропадем».

(no subject)

катя

Вот и закончился наш четвертый детский конкурс сочинений. На этот раз была тема «Почему мы мечтаем». Я и сам не знаю ответа на этот вопрос, а дети придумали их множество. Очень мне понравилась идея одной девочки, что способность мечтать дана нам в утешение. Блаженны мечтающие, ибо они утешатся. Ну, этого, конечно, она не писала. Это я уже я сам додумал. Кто-то написал «Моя мама мечтала поехать к морю, а папа мечтал стать милиционером и их мечты сбылись». Целая жизнь в одном предложении. Даже две. Одному мальчику сочинение писала мама, но он этого не заметил. Так и переписал «Когда я была совсем маленькой, я мечтала найти волшебную палочку. Позже я поняла, что волшебной палочки не существует». Девочка, живущая с мамой в поселке возле Александрова, мечтает о мире, чтобы вернуться домой, в Донецк, к папе и бабушке. Еще она мечтает о лошади. У нас не было ни мира для Донецка, ни лошади, но возле поселка Арсаки, где она живет, есть лошадиная ферма и там занимаются с детьми. Все, что мы можем – подарить ей абонемент в этот лошадиный клуб, а тем, кто все это заварил в Донецке и не только в нем, подарить лошадиную дозу хорошего, надежного яду. Другая девочка, совсем маленькая, из второго класса, получила приз за честность. Она честно написала, что у нее всего две мечты – побывать в Париже «и ещё я мечтаю и сильно хочу чтобы мне купили бальное платье. Я каждый день представляю как я кружусь на балу в моём блестящем бальном платье. Мне так хочется я мечтаю чтобы мне купили это волшебное платье. Но на вряд ли потому что это бальное красивое платье стоит миллионы то есть очень большие деньги, но я надеюсь что моя мечта не пропадёт а сбудется, и я буду очень рада. А когда мы вместе с семьёй пойдем в театр я пойду в этом платье и мне не понадобится джинсы и кофта. Я мечтаю чтобы мне купили бальное платье потому что я хочу как все кружиться в бальном платье и я мечтаю и буду мечтать все дни и меня спросят почему я сижу с закрытыми глазами а я отвечу что я мечтаю!» Я прочел это и понял – если она не получит этого бального платья, то… я не знаю что. Я объявил жене, что награждаю ее выбором платья этой девочке и она выбирала его два дня без перерыва на еду и сон и выбирала бы еще пять, если бы не поджимали сроки. В коне концов она велела мне выбрать платье из пяти платьев, которые вошли в топ детских бальных платьев иначе ее разорвет от желания купить все пять и перчатки! Маленькие белые атласные перчатки с кружевами. Короче говоря, мы с ней пришли на церемонию награждения уже награжденные, как нам казалось, по самое не могу. Даже главный приз, которым был планшет, я вручал победителю конкурса, написавшему, кстати, замечательное сочинение, с меньшим воодушевлением. Мы приложили платье к девочке Кате и поняли, что счастье есть, что мечтать надо не спустя рукава, а изо всех сил и тогда оно наступит обязательно. Честно говоря, к концу нынешнего конкурса мы малость приуныли. Местное управление образования, хоть и знает о нашем конкурсе, поскольку он проходит в Александрове и районе вот уже четвертый год, но… Спасибо им хотя бы за то, что рассылают объявление о конкурсе по всем школам, но… Учителей это все не интересует. Не всех, но почти всех. Жена обзвонила все школы города и района, но… Много нынче конкурсов развелось, говорили ей директора и завучи школ. И, правда, много. Одних конкурсов патриотической песни проходит в Александрове чуть ли не по два в месяц. Все же есть и энтузиасты, которые нам помогают – печатают объявления о конкурсе в местной газете, показывают по местному телевидению мои обращения к детям. Все же есть способные дети, которых и без того мало, а становится еще меньше. Все же нам самим было бы обидно бросить дело, которому отдано уже четыре года… Короче говоря, они не дождутся. И вообще – я никогда в жизни никому еще не дарил бальных платьев с кружевными перчатками. Кто дарил – тот меня поймет. И еще. Как говорится, last bat not least. Я был бы свиньей, если бы не сказал, что нашей семье в проведении конкурса оказали добровольную финансовую помощь полтора десятка замечательных и удивительных человек* из Москвы, Подмосковья, Петербурга и других мест, за что им объявляется благодарность, не знающая границ в неразумных пределах. Ну, вот, собственно, и все. Теперь можно выпить зубровки или рябиновки и закусить соленым огурцом, разрезанным вдоль на две половинки и положенным на бутерброд из горбушки черного хлеба и ломтя ветчины.

*Среди них не было ни одного женского писателя, который прислал бы тысячу рублей. Я проверял.

(no subject)

Мысли о событиях на Украине загроможда­ют мне голову. Я решил их записать, чтобы не загроможда­ли. Может, я и зря это делаю. Наверняка найдутся те, которым они не понравятся­. Впрочем, поскольку советов я никому не даю и не хочу никого обидеть, а просто размышляю…­ Да и от мыслей этих мне бы хотелось избавиться­. Поставить на них крест. Мне кажется, что все, что происходит­ там, в Киеве, очень внутреннее­ дело Украины. Она имеет полное римское право вступить куда хочет. Хочет в Евросоюз, а хочет – в Организаци­ю Африкански­х Государств­ или даже в Организаци­ю Освобожден­ия Палестины, если приучится ходить с полотенцами на головах. Нас это не касается. Ни нас лично, ни нашу страну. Некрасиво исходить по этому поводу… ну, чем исходят люди, вроде политическ­ого обозревате­ля Киселева. Честно говоря, брак Украины и России не был счастливым­ с самого начала. Двадцать лет назад он наконец распался. Последние годы мы были как разведенны­е супруги, еще проживающи­е на одной площади. Вечные ссоры и дрязги. Кто украл газ, кто продал его дороже, чем другим... Вот теперь у Украины появился шанс войти в новую семью. Она не хочет не хочет не хочет возвращать­ся к старой. Писатель Прилепин, как обозревате­ль Киселев изошел по этому поводу на. Вот как исходит отвергнуты­й супруг и убеждает супругу в том, что новая семья не получится,­ что корыто все равно разобьется­, что она потом будет жалеть… Больше всего стенаний о славянском­ братстве, общих корнях, языке, истории и культуре. Все это нас как бы объединяло­. Сейчас я скажу то, о чем многие думают, но не говорят. Какая история нас объединяла­, позвольте спросить? Мазепа, вставший на сторону Карла, нас объединял?­ Или, может быть, украинские­ казаки, которые вместе с поляками поддержали­ Самозванца­? Или Бандера с Петлюрой? Или Севастополь нас продолжает объединять? Какая культура нас объединяла­? Кто из нас, положа руку на сердце, хоть одну строчку прочел у Тараса Шевченко или у Леси Украинки? Шекспир нас объединяет­ с англичанам­и куда как сильнее. Или Бах с немцами. Даже полонез Огиньского с поляками. Кто из нас и в каком страшном сне согласится­ признать Гоголя украинским­ писателем?­ Хоть бы нас и пытали украинские филологи страшными пытками. Разве нас объединял язык? Достаточно­ вспомнить всем известное с детства переложени­е Онегина «Чи гепнусь я, дрючком продертий,­ чи мимо прошпандьо­рить він?» Кто не смеялся над этим? Короче говоря, анекдотов на эту "языковую" тему более, чем достаточно­. Надо признать, что довольно злых анекдотов. А уж если совсем быть честным, то вот это «что не съем, то понадкусыв­аю»… Оно ведь не в Евросоюзе придумано. Мы им, конечно, тоже «москалей»­ незабудемн­епростим. Мы не в состоянии договорить­ся даже о том, как говорить: «на Украине» или «в Украине»! Что нас объединяло, кроме вынужденно общей жилплощади? Вот при таком-то анамнезе разве надо злиться, упрекать и предрекать­? Не надо. Надо радоваться­, что Украина наконец может обрести свое счастье в новой семье. Пусть она вступит в эту семью как лучше, а не как всегда. Пусть это сделает как можно скорее. Мы все от этого только выиграем. Поживем раздельно. Была без радости любовь – разлука будет без печали. Будем дружить домами и семьями, а не государств­ами. Личная дружба всегда лучше межгосударственной. Перестанем­ ругаться из-за газа. Вообще перестанем­ ругаться. Вот я смотрел по телевизору­ на то, как зам. Госсекрета­ря США раздавала булочки и печенье на Евромайдан­е. Мне это не понравилос­ь. Мне было бы неприятно,­ если бы ко мне на Болотной площади подошла эта женщина с булочкой. Я слушал боксера Кличко и думал, что все же многочисле­нные сотрясения­ мозга... да и есть ли у него мозг… И тут же одернул себя – их боксер ничем не хуже нашего дзюдоиста. У меня, у нас полно своих проблем. Какие там булочки или печенье кто и как раздает на Украине вообще не мое дело. Они будут есть то, что им нравится из рук того, кто им нравится. Это их дело. Пусть сами разбираютс­я. Мне ничего не нужно от Украины. Мне бы хотелось, чтобы и Украина тоже не имела ко мне претензий,­ не рассказыва­ла мне какая ужасная моя Россия, как она тащит Украину назад, в темное прошлое. Я и сам про все это знаю. Вот только говорить «в Украину» я не буду никогда. Это мой русский язык и я сам с ним разберусь. Уж пусть меня простят украинские­ товарищи. Чуть не забыл. Есть, есть у нас общее - борщ. Мы его все любим. Но мы любим еще и шашлык, и плов. Если Грузия или Узбекистан соберутся вступать в Европу я тоже буду рад. Пусть они только не упрекают меня в том, что это я виноват во всех их бедах.

(no subject)

40.63 КБ

В конце марта, когда зима уже кончилась, а весна еще и не думала начинаться, в поле можно встретить лесного клопа-шатуна, из последних сил ползущего по сверкающему снежному насту. Не каждый специалист, не говоря о любителях, может опознать в нем клопа. Тело у него продолговатое от голода, а не круглое, как у сытой особи летом. Клопы-шатуны, случайно разбуженные раньше срока первыми весенними лучами, страшно голодны и могут напасть даже на медведя, не говоря о человеке. Напившись крови, клоп начинает искать самку для спаривания, но, поскольку в конце марта все самки еще безмятежно спят в своих норках, обезумевшее от похоти насекомое спаривается с кем угодно. Русский ботаник восемнадцатого века Георг Фридрих Дроссель описывает случай отложения трех десятков оплодотворенных яиц незамужней крестьянкой одной из деревень Ветлужского уезда Костромской губернии. В краеведческом музее Ветлуги из этих трех десятков осталось всего два*. Про остальные двадцать восемь ходили разные слухи. Из недостоверных источников известно, что многочисленное потомство ветлужской крестьянки разбрелось по губернии и в свою очередь дало еще более многочисленный приплод. По ревизской сказке восемьсот пятьдесят первого года только в деревне Чухломка Ветлужского уезда числилось четыре семьи крестьян Клоповых. Детей же в этих семьях насчитывалось общим числом около пяти десятков! Кстати сказать, фамилия Клоповы им была дана вовсе не вследствие их происхождения, о котором никто и не подозревал, а из-за маленького роста (не более полуметра даже у мужчин) и чрезвычайно неприятного запаха. Дальнейшая история этого семейства, ввиду его малозаметности, в архивах не сохранилась или еще не найдена. В двадцатых годах прошлого столетия в бумагах нижегородского Губчека всплывает какой-то комиссар третьего ранга Василий Клопов, но тут же и тонет, да некий Рувим Клопшток из Житомира… но это уж чистое совпадение.

* Администрация музея во избежание кривотолков и ненужных сенсаций приклеила к ним этикетки совершенно чужих яиц.