?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: цветы

Category was added automatically. Read all entries about "цветы".

[sticky post]Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
synthesizer
Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...



(no subject)
synthesizer


Нет ничего лучше грозы в деревне – сначала бежишь со всех ног домой из лесу по проселочной дороге, потом сушишься у разведенного наскоро булерьяна, потом пьешь горячий чай с карамельками «снежок», привезенными из города, потом, после очередного удара грома в доме отключается электричество, потом ставишь на походную газовую плитку чайник и при свете свечки, найденной в буфете, ешь бутерброды с черным хлебом и любительской колбасой, соленые огурцы, засахаренное яблочное варенье, шпроты, сухари с изюмом, карамельки «клубника со сливками», читая при этом старинное издание «Опасных связей», шепча про себя обольстительные змеиные письма виконта де Вальмона Сесиль де Воланж и облизывая сладкие липкие пальцы, для того, чтобы перевернуть страницу. Это, конечно, если вы девушка лет двадцати, приехавшая на дачу дышать свежим воздухом, собирать грибы, составлять букеты из полевых цветов, пугаться при виде коров, осторожно гладить телят, зажимая нос, и мечтать глядя ну луну, на старый пруд, на цветущие хризантемы, на тракториста, несущего на квадратном плече задний мост о чем-нибудь таком… или этаком. Если же вам не двадцать и даже не сорок лет, если вы мужчина, у которого дом в деревне на двадцати сотках, огород, теплица с помидорами и болгарскими перцами, куры-несушки и жена, то вы первым делом побежите заводить генератор, чтобы не потек холодильник, в котором лежат замороженные на зиму грибы и ягоды, а потом подставлять таз под ту дыру в голове потолке, которую в прошлом году прогрызли мыши, которую вы до сих пор, хотя вам не один раз было говорено, не заделали и через которую обычно капает в сильный дождь вода на покрывало в спальне, или сначала таз, потому, что на покрывало уже натекла лужа, а потом…

(no subject)
synthesizer
Осенние сумерки. По пути домой случайно забредешь в затканную паутиной пустоту, в которую никто не заходил лет сто или больше, а в ней высохшие бурые соцветия пижмы, позеленевшая от плесени, изъеденная мышами до дыр, луна, серое, плоское как блин, облако, похожее на выцветшую тряпку. Пахнет камфарой, сладкой пылью и кто-то невидимый еле слышно то ли скулит, то ли подвывает, то ли жалуется, но на что… непонятно. Ни одного слова не разобрать. Постоишь, прислушиваясь к себе, минуту или две… и пойдешь на шум машин к шоссе, прибавив шагу и не оборачиваясь.

(no subject)
synthesizer


Напишешь «опавшая листва» и дальше лучше ничего не писать – ни про моросящий дождь, ни про бледное, анемичное солнце, выглядывающее сквозь серые тучи, ни про мокрые лепестки отцветших хризантем и астр в парке, ни про пламенеющие кисти рябин, ни про лежащие в траве антоновские яблоки, ни про прозрачный осенний воздух, ни про ледяную синеву и перистые облака, уплывающие к югу, ни про горький дым, ни про свежевыкрашенную скамейку в парке, ни про тонкие озябшие пальцы, пахнущие жареными пончиками, ни про легкую и светлую печаль с терпким привкусом красного сухого вина, ни про остывшие и немного замасленные воздушные поцелуи, ни про бутылку отвратительного коньяка московского разлива, которую ты выпил потом, закусив горстью леденцов от кашля, ни про такой же, как и коньяк, скандал, устроенный дома на пустом месте… а лучше пойти спать и проснуться ближе к весне – исхудавшим, с шестимесячной щетиной, полностью потерявшим память о событиях прошлой осени, очумело бродить по квартире, сосать от голода пустые бутылки, грызть сухие макароны и звонить на работу не отвечающей жене.

(no subject)
synthesizer


В половине четвертого ночи, когда сна не только ни в одном глазу, но даже ни в одном ухе нет, открываешь глаза и ни с того ни с сего начинаешь вдруг представлять, как Дмитрий Дмитрич Гуров идет по Москве к Анне Сергевне в номера «Славянского базара» и попутно объясняет дочери почему зимой нет грома. Они идут по заснеженному потолку, обходят люстру и спускаются на обои в цветочках и листиках. Черт знает, что за заросли на этих обоях! В них можно три года блуждать и не выйти к окну. Говорил же, говорил жене, чтоб не покупала их. Так нет же, уперлась! Вот сейчас разбужу ее, и немедля начнем клеить поверх простые, как я и хотел, в полоску… Глаза закрываются, Гуров с дочерью исчезают, и скрип их шагов заглушается звуком льющейся воды в квартире этажом выше. Вечером ты ванну принять не мог. Ждал до половины четвертого. Чтоб у тебя кран отсох! Откуда-то снизу, из лифта или со двора кто-то кричит пьяным голосом: «Аня! Анечка! Ты простишь меня, сука, или нет?!» Гуров с дочерью не откликаются. Видимо, заблудились в обоях. Ну, ничего. Утром я их найду и выведу из зарослей к потолку, а потом и к окну. Надо только сказать Дмитрию Дмитричу, чтобы не сидел в кресле и не пил чай, когда она плачет, отвернувшись к окну. Нехорошо это. Ей-богу, нехорошо. Ну, выкурил бы папиросу вместо чая. В конце концов, выпил бы рюмку водки, но чай… Анна Сергевна ему этого не простит.

(no subject)
synthesizer


Дождь кончился. На концах травинок блестят капли по четверти и даже по половине карата. Суматошно летающие над незабудками молочно-белые замшевые и полупрозрачные мотыльки стали еще прозрачнее и то растворяются в воздухе без остатка, то вдруг выпархивают из него целыми роями. Незабудки голубеют еще пронзительнее, еще невиннее – точно глаза у влюбленных до гробовой доски детей, когда они безотрывно смотрят друг на друга и верят, что только поцелуются и больше ни… Из зарослей травы выглядывают крошечные белые пятилепестковые полевые фиалки с цветами не больше ногтя мизинца. На самом большом лепестке желтое пятно размером в две булавочные головки, а на этом пятне восемь черных полосок длиной по два или по три миллиметра каждая, а по одной из полосок ползет перепачканное в фиалковой пыльце совсем уж микроскопическое бесцветное насекомое без всякого названия с прозрачными лапками и крыльями, при взгляде на которое почему-то всплывает в памяти строчка из Брюсова «быть может эти электроны миры, где пять материков»… На самом деле никакого Брюсова, конечно, не вспоминаешь – просто прошепчешь про себя «у Бога всего много» и пойдешь себе дальше по тропинке через поле, вслед за одуванчиками, которые поднимаются по пологому склону холма прямо к солнцу.

(no subject)
synthesizer

В  половине четвертого  ночи, когда сна не только ни в одном глазу, но  даже ни в одном ухе нет,  открываешь глаза и ни с того ни с сего  начинаешь вдруг представлять, как  Дмитрий Дмитрич Гуров идет по Москве к Анне Сергевне в номера «Славянского базара» и попутно объясняет  дочери почему зимой нет грома.  Они идут по заснеженному потолку, обходят люстру и спускаются на  обои в  цветочках и листиках. Черт знает, что за заросли на этих обоях! В них   можно три года блуждать и не выйти к окну. Говорил же, говорил жене,  чтоб не  покупала их. Так нет же, уперлась! Вот сейчас разбужу ее, и  немедля начнем  клеить поверх простые, как я и  хотел, в полоску…  Глаза закрываются, Гуров с дочерью исчезают, и скрип  их шагов заглушается  звуком льющейся воды в квартире этажом выше.  Вечером ты ванну принять не мог.  Ждал до половины четвертого. Чтоб у  тебя кран отсох! Откуда-то снизу, из лифта  или со двора кто-то кричит  пьяным голосом: «Аня! Анечка! Ты простишь меня,  сука, или нет?!» Гуров с  дочерью не откликаются. Видимо, заблудились в обоях.  Ну, ничего. Утром  я их найду и выведу из зарослей к потолку, а потом и к окну.  Надо  только сказать Дмитрию Дмитричу, чтобы не  сидел  в кресле и не пил чай, когда она плачет, отвернувшись к окну.  Нехорошо это.  Ей-богу, нехорошо. Ну, выкурил бы папиросу вместо чая. В  конце концов, выпил бы  рюмку водки, но чай… Анна Сергевна ему этого не  простит.


(no subject)
synthesizer


    Что касается Рима, то он в себя влюбляет. Не ждет, пока ты в него влюбишься, а сам, как белые в шахматах, – начинает и выигрывает. Невзначай, точно женщина, он приоткрывает свои прелести – то покажет узкий переулок с балконом, на котором растет пальма в кадке и свисают из горшков гирлянды пышных красных и голубых цветов, то проведет мимо тебя гордую римлянку умопомрачительной красоты, то заведет в уличное кафе на три столика и угостит тонкой пиццей, бутылкой кьянти и мороженым двадцати сортов с фисташками, манго и ананасами, то даст понюхать цветущих азалий, то восхитит величественными развалинами на Капитолийском холме. Некоторая неухоженность только добавляет Риму привлекательности, особенно в глазах русского человека. Она идет ему, как идет мужественному красавцу недельная небритость или как девушке идут длинные волосы, развевающиеся на ветру. В Риме тебя никогда не покидает ощущение того, что ты можешь найти клад. Достаточно завернуть за какой-нибудь угол, чтобы найти вход в подземелье времен Траяна или папы Александра Шестого, обломок чего-то античного или просто полустертую латинскую надпись из нескольких букв на древнеримском заборе, которую никто еще не прочел или прочел, но постеснялся перевести. Это вам не Германия, где все давно расчищено, все клады найдены, все надписи расшифрованы и про все ученый немец в белом лабораторном халате написал ученую статью со множеством ссылок и напечатал ее в ученом журнале. Короче говоря, ты и сам не заметишь, как в него влюбился. Уже потом, после того, как пройдешь паспортный контроль, и сядешь в самолет, захочешь сдать билет и рвануть… ан поздно – уже пристегнулся.
    Что касается Петербурга, то он к тебе в друзья не напрашивается. За ним еще поухаживай, чтобы он обратил на тебя внимание. И в музей к нему пойди, и комаров белой ночью у канала в Новой Голландии покорми, и пышечную не вздумай назвать пончиковой, и, нюхая огурцы, хотя бы и соленые, не забудь сказать, что они пахнут корюшкой. Риму достаточно, если ты будешь его любить глазами, а Петербургу этого мало. Он хочет, чтобы его выслушали. Все эти полтора или два миллиона историй о дворцах, мостах, дворах-колодцах, каналах, набережных, императорах и поэтах. И при этом надо помнить, что Петербург Гоголя, Петербург Достоевского и Петербург Пушкина – три совершенно разных города даже и расположенные в разных местах. Не говоря о Петербурге Белого. И еще надо прочесть надписи на покрытых плесенью стенах, восхититься ими и тогда… город на память тебе подарит магнит на холодильник, на котором будет написано «из Петербурга с апатией и безразличием». И еще он обидится, если ты его не полюбишь.
    Что касается какого-нибудь небольшого провинциального городка вроде Тотьмы, Гороховца или Ардатова… Он стесняется. Его вообще не учили любить. Никогда. Даже и нравиться не учили. Учили обороняться от монголо-татар, от поляков, от немцев, прятаться от начальства, от черта в ступе, но нравиться… Это считалось неприличным. Да и сейчас… В лучшем случае он может из-за занавески показать тебе герань или кошку, намывающую гостей или старушку, греющую костей у дома на завалинке. Умопомрачительная красота… Некогда ей по улицам мимо тебя ходить – у нее и огород, и картошка, которую надо окучивать, и забор, который нужно покрасить. Нет, мимолетного романа с провинциальным городком не завести. Но как станешь уезжать оттуда – так всю дорогу и будешь думать о том, уродилась ли картошка, покрасили ли забор, окотилась ли кошка, жива ли старушка, не вышла ли замуж умопомрачительная красота, а если не вышла, то… ничего. Поздно уже – пристегнулся.
    Что касается Москвы (куда же без нее), то она и понравиться умеет, и вскружить голову, и полюбить, и невзлюбить. Она сделает для тебя все, что угодно и даже пойдет за тобой на край света, если ты пообещаешь ей прекратить ежедневную пытку выламыванием бордюров и перекладыванием мостовых. Read more...Collapse )

(no subject)
synthesizer


Выйдешь утром в сад, сядешь на нагретую солнцем скамейку, разрешишь божьей коровке и маленькому зеленому жучку по себе ползать, прикроешь глаза, и станешь ждать, когда зацветет яблоня, слушать, как у соседей хлопает на ветру постиранное белье, как гудит шмель, как звонко щебечет какая-то желтогрудая птичка, как на другом конце древни дерет горло петух, тарахтит трактор и кто-то кричит «поймаю – уши оторву вместе с ногами», смотреть на то, как качают головами красные тюльпаны и желтые нарциссы, на зеленые серебристо-замшевые листочки, еще свернутые в трубочки, и думать о том, что из всех ожиданий на свете... из всех неясных, из всех робких, из таких туманных, что в них можно заблудиться, из таких сладких, что от них все слипается внутри, из таких томительных, от которых все вытягивается в тонкую ниточку и вот-вот порвется, из лихорадочных, от которых сохнет во рту, запекаются губы и не помогают никакие жаропонижающие, из радостных, из таких больших, которые не помещаются в голове, из мучительных, из напрасных, из таких пустых, что в них нечем дышать, из равнодушных, из безнадежных... или ничего не думать, а просто ждать, когда зацветет яблоня.

(no subject)
synthesizer
Иной раз в старых черновиках найдешь такое... "чему любой, кто знал нас, ужаснется". В самом начале нынешнего тысячелетия было такое в Живом Журнале поветрие - описывать ямбом и гекзаметром частушки. Много лет этой старинной забаве. И я отдал ей дань. Само собой, из меня гекзаметрист никакой, поэтому я призвал на помощь всех японских матерей и городовых и получилось вот что (источники я указываю, чтобы не мучить читателей):

Перебирает лотосы
Молоденькая гейша -
Так хочется найти ей исполинский…

Источник

Я Васильеву дала
И Петрову хочется:
Говорят, что у него
По земле волочится.

***

Взгляни-ка,
По-прежнему хаги в цвету,
А лотос увял, бедолага…

Источник

Капуста, капуста,
Капустится…
Постоит, постоит
И - опустится.

***

Безыскусная песня
Крестьянки из Ига.
Лотос качнулся на темной воде…

Источник

Я не Алла Пугачева
И не Ольга Воронец.
Запою, так закачается
У милого конец!

***

Самурай молодой
Рухнул на землю без чувств,
Обнаружив пропажу меча.

Источник

Вышел сторож на крыльцо
Почесать свое яйцо.
Сунул руку - нет яйца,
Так и ёбнулся с крыльца.

***

Старуха полощет в реке
Выцветшие хакама.
Воспоминания теснят ей грудь…

Источник

Я кальсоны полоскала
И над ними плакала:
Где же, где же та игрушка,
Что в кальсонах брякала?!