Category: цветы

Category was added automatically. Read all entries about "цветы".

Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Михаил Бару  «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «Повесть о двух головах, или Провинциальные записки»

Это книга о русской провинции. О той, в которую редко возят туристов или не возят их совсем. О путешествиях в маленькие и очень маленькие города с малознакомыми и вовсе незнакомыми названиями вроде Южи или Васильсурска, Солигалича или Горбатова. У каждого города своя, неповторимая и захватывающая история с неповторимыми людьми, тайнами, летописями и подземными ходами. Эта книга о провинциальных окнах с резными наличниками внутри которых герань в горшках, румяные пироги с капустой, рябиновые наст...


Михаил Бару  «33 марта, или Провинциальные записки»
Михаил Бару «33 марта, или Провинциальные записки»

Увидеть российскую глубинку такой, какова она есть, во всей ее неказистой полноте — и при этом не просто понять, проникнуться, умилиться, но еще и описать так, чтобы все эти чувства не выглядели ни вымученными, ни фальшивыми, умеют единицы. И Михаил Бару — из их числа.
Отправляясь в какие-то совсем уж несусветные, ни к какому Золотому кольцу даже близко не прилежащиее русские городки и деревеньки, он ухитряется подметить в них все — от смешной вывески на крыше амбара до трогательного названия ...


Михаил Бару  «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»
Михаил Бару «Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве»

Внимательному взгляду "понаехавшего" Михаила Бару видно во много раз больше, чем замыленному глазу взмыленного москвича, и, воплощенные в остроумные, ироничные зарисовки, наблюдения Бару открывают нам Москву с таких ракурсов, о которых мы, привыкшие к этому городу и незамечающие его, не могли даже подозревать.
Родившимся, приехавшим навсегда или же просто навещающим столицу посвящается и рекомендуется.


Михаил Бару  «Цветы на обоях»
Михаил Бару «Цветы на обоях»

Стилистически восходящие к японским хокку и танка поэтические миниатюры давно получили широкое распространение в России, но из пишущих в этой манере авторов мало кто имеет успех, сопоставимый с Михаилом Бару из Подмосковья. Его блистательные трех- и пятистишья складываются в исполненный любви к людям, природе, жизни лирический дневник, увлекательный и самоироничный.


Михаил Бару  «Дамская визжаль»
Михаил Бару «Дамская визжаль»

Перед вами неожиданная книга. Уж, казалось бы, с какими только жанрами литературного юмора вы в нашей серии ни сталкивались! Рассказы, стихи, миниатюры… Практически все это есть и в книге Михаила Бару. Но при этом — исключительно свое, личное, ни на что не похожее.
На первый взгляд кажется, что весь Бару — в словах. Что он от них отталкивается и к ним же возвращается. На первый взгляд...
Да, он иногда цепляется за слово, играет с ним, жонглирует. Но вдруг от этих его игр становится свежо, зябк...


(no subject)

Известно, что цветы имеют язык, т.е. каждый из них есть символ какой-нибудь идеи или чувства. Во многих случаях светской жизни незнание цветов может повести к неприятным промахам и ошибкам. Есть цветы, исключительно принадлежащие женщинам, и поднести такой букет молодой девушке покажется просто обидой... Помещаем ниже полную* символику цветов для удобства в алфавитном порядке.

Абрикос (цветок). - Просьба о сближении.
Айва (цветок). - Обожание, не смотря на презрение.
Акация белая. - Платоническая любовь.
Акация желтая. - Изящество.
Ананас. - Совершенство.
Астра. - Тайное намерение.
Бальзамин красный. - Нетерпение.
Бальзамин белый. - Неуверенность.
Барбарис (ягода). - Отказ, нескромность.
Березовый лист. - Приглашение.
Борщевик -. - Неравенство.
Белена. - Ошибки.
Валерьян. - Легкомыслие.
Ваниль (цветок). - Придти, увидеть, победить и скрыться!
Вишня (цветок). - Хорошее воспитание.
Волчьи ягоды. - Правда, возобновление дружбы.
Вьюнок. - упрямство, настойчивость.
Гвоздика горная. - Не медли!
Гвоздика китайская. - Отвращение.
Гвоздика полевая. - Добровольный отказ.
Гвоздика садовая белая. - Утешение в мысли о свидании.
Гвоздика красная. - Пламенная, чистая любовь.
Гвоздика махровая. - Необычайная талантливость.
Гелиотроп. - Всепоглощающая любовь.
Горох (цветок). - Тихое удовольствие.
Ежевика (цветок). - Не сердись.
Желтофиоль. - Безграничная грусть.
Жимолость. - Сладкие узы.
Жонкиль. - Желание.
Заячья капуста. - Разлука есть участь смертных.
Золототысячник. - Предательские взгляды.
Ива. - Откровенность.
Иммортель. - Навеки!
Кактус. - Короткое счастье.
Калина (цветок). - Пренебрежение меня убивает.
Клоповник. - Привет любви.
Кориандр. - Привет.
Колокольчик лесной. - Постоянство.
Костяника. - Блаженство.
Крокус. - Размышление.
Крыжовник белый. - Уверение в вечной любви.
Крыжовник красный. - Просьба о доверии.
Лебеда. - Доброта.
Лютик. - Свидание.
Львиный зев. - Грубость.
Майоран. - Ненавистница мужчин.
Мать и мачеха. - Доказанная справедливость.
Мелисса. - Постоянные думы о любимом человеке.
Мята кудрявая. - Печальное прошлое.
Мята полевая. - Добродетель.
Мята перечная. - Затруднение из пустяков.
Наперстянка. - Успех у женщин.
Нарцисс белый. - Кротость.
Нарцисс желтый. - Самолюбие.
Настурция. - Страстная любовь.
Одуванчик. - Оракул.
Осина. - Стоны, вздохи.
Перец красный. - Страдание укрепляет любовь.
Подсолнечник. - Обманчивая наружность.
Подснежник. - Первый взгляд любви.
Резеда. - Хорошие качества превосходят твою красоту.
Розовый бутон. - Возлюбленная.
Розовый лист. - Согласие.
Розовый стебель. - Отказ.
Розовый шип. - Стрела любви.
Ромашка. - Ненависть.
Редька. - Радость в слезах.
Рябина дикая. - Воспоминание о верной любви.
Рябиновая ветвь. - Подчиненность.
Сельдерей. - Смертельный грех.
Сирень. - Покинутый.
Спирея. - Уважение вместо любви.
Стебелек травы. - Терпение и покорность.
Терновник. - Зачем презрение?
Табак (цветок). - Побежденное затруднение.
Тубероза. - Наслаждение.
Тюльпан. - Объяснение в любви.
Укроп. - Минутное недоразумение.
Фисташка. - Обманутая надежда.
Фиалка белая. - Чистота сердца.
Фиалка ночная. - Лукавство.
Фиалка синяя. - Обоюдная дружба.
Флокс. - Счастлив тот, кто тебе нравится!
Фуксия. - Безрассудство.
Хвощ. - Меланхолия.
Шампиньон. - Недоверие.


"Жизнь в свете, дома и при дворе" С.-Петербург. 1890.

(no subject)



Нет ничего лучше грозы в деревне – сначала бежишь со всех ног домой из лесу по проселочной дороге, потом сушишься у разведенного наскоро булерьяна, потом пьешь горячий чай с карамельками «снежок», привезенными из города, потом, после очередного удара грома в доме отключается электричество, потом ставишь на походную газовую плитку чайник и при свете свечки, найденной в буфете, ешь бутерброды с черным хлебом и любительской колбасой, соленые огурцы, засахаренное яблочное варенье, шпроты, сухари с изюмом, карамельки «клубника со сливками», читая при этом старинное издание «Опасных связей», шепча про себя обольстительные змеиные письма виконта де Вальмона Сесиль де Воланж и облизывая сладкие липкие пальцы, для того, чтобы перевернуть страницу. Это, конечно, если вы девушка лет двадцати, приехавшая на дачу дышать свежим воздухом, собирать грибы, составлять букеты из полевых цветов, пугаться при виде коров, осторожно гладить телят, зажимая нос, и мечтать глядя ну луну, на старый пруд, на цветущие хризантемы, на тракториста, несущего на квадратном плече задний мост о чем-нибудь таком… или этаком. Если же вам не двадцать и даже не сорок лет, если вы мужчина, у которого дом в деревне на двадцати сотках, огород, теплица с помидорами и болгарскими перцами, куры-несушки и жена, то вы первым делом побежите заводить генератор, чтобы не потек холодильник, в котором лежат замороженные на зиму грибы и ягоды, а потом подставлять таз под ту дыру в голове потолке, которую в прошлом году прогрызли мыши, которую вы до сих пор, хотя вам не один раз было говорено, не заделали и через которую обычно капает в сильный дождь вода на покрывало в спальне, или сначала таз, потому, что на покрывало уже натекла лужа, а потом…

(no subject)

Осенние сумерки. По пути домой случайно забредешь в затканную паутиной пустоту, в которую никто не заходил лет сто или больше, а в ней высохшие бурые соцветия пижмы, позеленевшая от плесени, изъеденная мышами до дыр, луна, серое, плоское как блин, облако, похожее на выцветшую тряпку. Пахнет камфарой, сладкой пылью и кто-то невидимый еле слышно то ли скулит, то ли подвывает, то ли жалуется, но на что… непонятно. Ни одного слова не разобрать. Постоишь, прислушиваясь к себе, минуту или две… и пойдешь на шум машин к шоссе, прибавив шагу и не оборачиваясь.

(no subject)



Напишешь «опавшая листва» и дальше лучше ничего не писать – ни про моросящий дождь, ни про бледное, анемичное солнце, выглядывающее сквозь серые тучи, ни про мокрые лепестки отцветших хризантем и астр в парке, ни про пламенеющие кисти рябин, ни про лежащие в траве антоновские яблоки, ни про прозрачный осенний воздух, ни про ледяную синеву и перистые облака, уплывающие к югу, ни про горький дым, ни про свежевыкрашенную скамейку в парке, ни про тонкие озябшие пальцы, пахнущие жареными пончиками, ни про легкую и светлую печаль с терпким привкусом красного сухого вина, ни про остывшие и немного замасленные воздушные поцелуи, ни про бутылку отвратительного коньяка московского разлива, которую ты выпил потом, закусив горстью леденцов от кашля, ни про такой же, как и коньяк, скандал, устроенный дома на пустом месте… а лучше пойти спать и проснуться ближе к весне – исхудавшим, с шестимесячной щетиной, полностью потерявшим память о событиях прошлой осени, очумело бродить по квартире, сосать от голода пустые бутылки, грызть сухие макароны и звонить на работу не отвечающей жене.

(no subject)



В половине четвертого ночи, когда сна не только ни в одном глазу, но даже ни в одном ухе нет, открываешь глаза и ни с того ни с сего начинаешь вдруг представлять, как Дмитрий Дмитрич Гуров идет по Москве к Анне Сергевне в номера «Славянского базара» и попутно объясняет дочери почему зимой нет грома. Они идут по заснеженному потолку, обходят люстру и спускаются на обои в цветочках и листиках. Черт знает, что за заросли на этих обоях! В них можно три года блуждать и не выйти к окну. Говорил же, говорил жене, чтоб не покупала их. Так нет же, уперлась! Вот сейчас разбужу ее, и немедля начнем клеить поверх простые, как я и хотел, в полоску… Глаза закрываются, Гуров с дочерью исчезают, и скрип их шагов заглушается звуком льющейся воды в квартире этажом выше. Вечером ты ванну принять не мог. Ждал до половины четвертого. Чтоб у тебя кран отсох! Откуда-то снизу, из лифта или со двора кто-то кричит пьяным голосом: «Аня! Анечка! Ты простишь меня, сука, или нет?!» Гуров с дочерью не откликаются. Видимо, заблудились в обоях. Ну, ничего. Утром я их найду и выведу из зарослей к потолку, а потом и к окну. Надо только сказать Дмитрию Дмитричу, чтобы не сидел в кресле и не пил чай, когда она плачет, отвернувшись к окну. Нехорошо это. Ей-богу, нехорошо. Ну, выкурил бы папиросу вместо чая. В конце концов, выпил бы рюмку водки, но чай… Анна Сергевна ему этого не простит.

(no subject)



Дождь кончился. На концах травинок блестят капли по четверти и даже по половине карата. Суматошно летающие над незабудками молочно-белые замшевые и полупрозрачные мотыльки стали еще прозрачнее и то растворяются в воздухе без остатка, то вдруг выпархивают из него целыми роями. Незабудки голубеют еще пронзительнее, еще невиннее – точно глаза у влюбленных до гробовой доски детей, когда они безотрывно смотрят друг на друга и верят, что только поцелуются и больше ни… Из зарослей травы выглядывают крошечные белые пятилепестковые полевые фиалки с цветами не больше ногтя мизинца. На самом большом лепестке желтое пятно размером в две булавочные головки, а на этом пятне восемь черных полосок длиной по два или по три миллиметра каждая, а по одной из полосок ползет перепачканное в фиалковой пыльце совсем уж микроскопическое бесцветное насекомое без всякого названия с прозрачными лапками и крыльями, при взгляде на которое почему-то всплывает в памяти строчка из Брюсова «быть может эти электроны миры, где пять материков»… На самом деле никакого Брюсова, конечно, не вспоминаешь – просто прошепчешь про себя «у Бога всего много» и пойдешь себе дальше по тропинке через поле, вслед за одуванчиками, которые поднимаются по пологому склону холма прямо к солнцу.

(no subject)

В  половине четвертого  ночи, когда сна не только ни в одном глазу, но  даже ни в одном ухе нет,  открываешь глаза и ни с того ни с сего  начинаешь вдруг представлять, как  Дмитрий Дмитрич Гуров идет по Москве к Анне Сергевне в номера «Славянского базара» и попутно объясняет  дочери почему зимой нет грома.  Они идут по заснеженному потолку, обходят люстру и спускаются на  обои в  цветочках и листиках. Черт знает, что за заросли на этих обоях! В них   можно три года блуждать и не выйти к окну. Говорил же, говорил жене,  чтоб не  покупала их. Так нет же, уперлась! Вот сейчас разбужу ее, и  немедля начнем  клеить поверх простые, как я и  хотел, в полоску…  Глаза закрываются, Гуров с дочерью исчезают, и скрип  их шагов заглушается  звуком льющейся воды в квартире этажом выше.  Вечером ты ванну принять не мог.  Ждал до половины четвертого. Чтоб у  тебя кран отсох! Откуда-то снизу, из лифта  или со двора кто-то кричит  пьяным голосом: «Аня! Анечка! Ты простишь меня,  сука, или нет?!» Гуров с  дочерью не откликаются. Видимо, заблудились в обоях.  Ну, ничего. Утром  я их найду и выведу из зарослей к потолку, а потом и к окну.  Надо  только сказать Дмитрию Дмитричу, чтобы не  сидел  в кресле и не пил чай, когда она плачет, отвернувшись к окну.  Нехорошо это.  Ей-богу, нехорошо. Ну, выкурил бы папиросу вместо чая. В  конце концов, выпил бы  рюмку водки, но чай… Анна Сергевна ему этого не  простит.

(no subject)

Идет холодный дождь, а еще три часа назад была страшная жара, какая бывает в начале августа и осовевшие от нее воробьи молча сидели на коньке собачьей будки с открытыми клювами. Сквозь шпалеры в беседку заглядывают мокрые, взъерошенные ветром золотые шары и темно-синие клематисы. На столе лежит зеленое яблоко, стоит недопитая бутылка красного чилийского вина, половинка арбуза на тарелке и блюдце с черными косточками, по которым, ежесекундно поскальзываясь всеми шестью ногами, падая и снова вставая, неутомимо ползет оса. Дождь шумит, но не веселым и разноцветным летним шумом, а монотонным и белым, какой бывает только осенью. Воздух, который еще днем был влажным, душным и тяжело пах флоксами, становится свежим, мятным, немного зябким и наполняется мурашками. Оса наконец добирается до края блюдца, переваливается через него и падает прямо в щель между досками стола, на пол, на крышку люка от погреба, в холодной пыльной темноте которого, двухдневные огурцы в маленьких банках, переложенные листьями хрена, лавровым листом, зубчиками чеснока и ветками укропа мало-помалу превращаются из малосольных в соленые, а в больших, трехлитровых, настаивается сладкий смородиновый компот с апельсинами. В самом углу, уже оплетенная паутиной, притаилась бутылка с готовой к употреблению земляничной настойкой. Никто о ней и не думал забывать.

(no subject)

Был на концерте БГ. В принципе, он мог бы и не петь – вышел бы на сцену, и мы бы все смотрели на него, вспоминая свою молодость и вообще всю жизнь – от партизан полной луны до смерти, которая ездит в черной машине с голубым огоньком. Если бы сказали: подходите по одному под его благословение – все бы и подошли, соблюдая живую очередь. И все же, что-то ушло из слов новых песен. Раньше они были волшебными, прозрачными и легче воздуха. Наберешь их несколько десятков и лети себе вместе с ними как Нильс с дикими гусями, а сейчас… Не в словах, конечно, дело, а в твоей способности летать. Короче говоря, все это словами выразить невозможно, но когда он поет одну звать Евдундоксия, а другую Снандулья ты их обеих и вспоминаешь – и перья их жемчужные, и родинку у Снандульи, и фикус, который стоял у Евдундоксии в комнате общежития с наспех прикопанным кем-то окурком в горшке.